Теория мультииллюзий

Яшка никогда не хотел детей.

Нет, он любил детей. Конечно, любил. Как черешню или, например, прогулки на катере. Как тишину, жирафов или выбирать кроссовки. Все это – классные вещи. Яшка вообще много чего искренне любил и, даже больше: умел много чем искренне наслаждаться. Уникальный, пусть и всего лишь по причине своей сегодняшней редкости, навык делал Яшку особенным. Хотя сам он, честно говоря, подобных амбиций не проявлял даже в подростковом возрасте.

Скажем, его действительно радовала вкусная еда. Радовала не как пришедшего с работы возможность развалиться, наконец, перед сериалом и запихать в себя недельную порцию углеводов. А как того, кому не лень ради «чего-нибудь этакого» торчать у плиты, подбирать продукты в «ашане» и даже вернуться туда за забытым укропом.

Еще Яшка обожал пробежки. При покупке квартиры он поставил агенту несколько само собой разумеющихся условий, вроде свежести дома и большой кухни. Но основным пожеланием была близость к самой лучшей в городе набережной. С точки зрения Яшки, конечно. И бега. Хорошо, когда при покупке жилья человек может позволить себе опираться на столь непервостепенные критерии.

Не любил Яшка только оправдываться. А ребенок – это же бесконечные оправдания вместо честных ответов. Да еще и на заведомо риторические вопросы. Вот это всё – про дядю, выбросившего окурок мимо урны. Про президентов, метко попавших в очередную страну бомбой. За такие предъявы, выражаясь молодежным сленгом, еще можно как-то пояснить. Обсудить, что хорошо, что плохо, а что неважно. Но из них ребенок вырастет быстрее, чем из зимних ботинок.

К переходному возрасту, эти наивные загадки превратятся в категоричные претензии. И начнут включать частички ответа. Вместо конкретного дяди у ближайшей урны кроха всерьез будет пытаться понять: почему все вокруг такие мудаки? Яшка, разумеется, знает, почему. Но вот актерского таланта ответить что-нибудь педагогичное более ли менее убедительно ему не хватит.

К двадцати годам эпопея с бессмысленными стенаниями, конечно, пройдет. На третьем десятке вопросы перестанут быть в форме вопросов вовсе. И от этих печальных утверждений даже такое натренированное бегом сердце как Яшкино, разорвется пополам. Вполне заслуженно.

Ведь когда ребенок спросил, почему училка английского вызывает на сложные темы к доске исключительно его, он мог бы ответить правду. Потому что Марья Никитична – предвзятая дура! Зэ энд. Или, когда кровинушка недоумевал, зачем Анюта передала по цепочке записку с его робким признанием аж до отморозка Ишкина? Затем, что гадина! И любви недостойна. Вот, что папа-Яшка должен был невозмутимо констатировать.

Но нет. Так нельзя. Он выдумал вертихвостке Анюте комплексы. Англичанке – проблемы в системе педагогического образования. Ее мужу – банкротство и любовницу, чтоб наверняка. Другими словами, Яшка оправдывался. Оправдывался за весь этот грешный и бестолковый мир, безо всякого удовольствия. Его ребенок рос привыкшим, что всему есть объяснение и прошло немало времени, прежде чем карапуз понял, как же бессовестно ему врали. Немало, и от того достаточно, чтоб окончательно запутаться. А его, Яшку, возненавидеть.

Хотя, это крайний случай, конечно. Скорее всего, ребенок в нем просто разочаруется. Но разочаровывать Яшка тоже не любил и, надо отдать ему должное, делал все, чтобы не приходилось.

Яшку удивляла и умиляла привычка окружающих постоянно искать объяснение происходящему. Карма, звезды, родовые проклятья. Психология, гороскопы, установки – кругом сплошные поиски причин и следствий. Еще и за деньги, тогда как Яшка мог всякий раз, совершенно бесплатно дать всем желающим недолгий и, что особо ценно, поддающийся одной трактовке ответ. Но его никто не спрашивал. А лезть с советами – еще хуже, чем… Чем все то, о чем он выше уже плохо отозвался.

Алиса на него обижалась. Это кстати, из-за Алисы он стал Яшкой. Раньше его звали Олег. Но жене очень хотелось подчеркнуть нежность своих чувств каким-нибудь милым прозвищем. Тривиальные котики и заи ее не устраивали, прилагательные тоже были слишком обыденны. Так появился Яшка, имевший, кстати, мощную лингвистическую базу и смысловую подоплеку. Которую Олег с большим удовольствием пропустил мимо ушей.

Там было что-то о единстве двух половин, в которых ты – это я, а я – ласковое Яша. Возможно, еще что-то про «инь» и «янь». Олег не помнил. Олег не особо вдавался. Олег не возражал. Тем более, что подобное словообразование было второй и последней странностью жены. Во всем остальном Алиса была замечательной. Олег любил Алису. Если бы он умел рисовать, он рисовал бы только ее. Он даже нашел для жены словосочетание – ненавязчиво идеальна. Два слова, описывающие ее превосходно.

Алису, конечно, трогала эта чудесная, поэтичная туфта. Но давайте по-честному, если бы она хотела портрет – она бы пошла и самостоятельно закала портрет. Нет тут ничего сложного. Она не просила свое карандашное отражение на плотной бумаге. Она обижалась на то, что Яшка не хочет от нее детей.

– Ну при чем тут «от тебя»? – с неизменным терпением снова и снова спрашивал Олег, – Напридумывала тут, – фыркал он, выигрывая время, – местоимение, родительный падеж. Предлог…? – вдавался он зачем-то в основы русского языкосложения.

Жена направляла грустный взгляд свои огромных оленьих глаз в пол.

– Я просто не хочу, без предлогов, – вздыхал Олег.

Но Алиса знала, что Яшка обманывает. Алиса верила: у каждого поступка есть причина. Объяснение. Ответы. Она спрашивала о них Яшку, вздыхала, страдала. Пожимала плечами. Словно тот самый неродившийся ребенок.

А Олег, как уже было сказано, меньше всего на свете любил оправдываться.

И если бы тогда, в начале июня, вечером, Алиса в очередной раз не обиделась бы и не закрылась в ванной, ничего бы не произошло. Так считала Алиса, что характеризует ее с хорошей стороны. Потому что в бесконечном поиске причин редко кто обращается к первоисточнику – то есть, к себе.

Олег, как обычно, считал по-другому. Олег считал, что Алиса вообще не при чем. Его жены будто не существовало. Он сделал то, что сделал потому что сделал. Точка. Зэ энд.

И это, конечно, делает Яшку отвратительным человеком.

Олег бежал свои восемь километров по набережной. Нева была здесь без гранитных берегов, неширокая, домашняя. Еще немного – и колхозная речка. Народу тоже практически не встречалось. Вечерние пробежки были его самой настоящей отдушиной, и он радовался, когда Алиса оставляла ему возможность заниматься спортом в одиночестве. Олег не ручался, что его жене нравился бег как таковой, но она все равно часто стремилась составить компанию. Наверное, из любви к мужу.