Шрифт:
Я нашел этот текст в кладовке квартиры, купленной не для себя. Тридцать восемь листов, вырванных из разных тетрадей, - в клеточку, в линейку, с перфорацией и без оной, мятые и ровные - всякие. Они были завернуты в «Литературную газету»: профиль Пушкина - словно портрет на суперобложке.
Литературка-то меня и привлекла - я люблю читать старые газеты. Я развернул ее - и увидел эту стопку. Начал просматривать - и уже не мог оторваться. Это был дневник. Очень странный дневник. Странный дневник странного человека. Да и человека ли ?..
Вот пишу - и понимаю, что выгляжу сейчас дико неоригинальным. Как можно начинать повествование с такого стандартного хода? Избитый прием, заезженный штамп, пошлятина - где только литераторы не находили чужие рукописи: и в бутылке, и в ванне, и в кармане…
У меня вот - в кладовке, на полке, заваленной старыми ботинками, заставленной пыльными банками и бутылками.
Но что делать, если все, что я рассказываю, - правда?!
Вернее, почти все.
Что-то - совсем немногое - я домыслил. Многое поправил. Еще больше выкинул. Но суть не изменилась.
Вот эти листы. Сейчас я смотрю на них, я касаюсь их. Они лежат возле клавиатуры компьютера, и мне хочется отодвинуть их подальше, придавить чем-нибудь тяжелым. А лучше - убрать в ящик стола, на самое дно. И забыть об их существовании.
Я так и сделаю - но лишь после того, как закончу этот рассказ.
Мне жутко. Очень жутко.
Потому, что я верю: в этих бумагах - правда.
Запись первая
Зачем я ее послушал? Почему я всегда ее слушаю, хотя, казалось бы, кто она такая? Бывшая жена, чужая жена - раздраженный голос в телефонной трубке. Я даже не знаю, как она сейчас выглядит.
Она велела разменять трехкомнатную квартиру.
И я был не против - действительно, зачем мне большая квартира? Мне достаточно и однокомнатной, пусть только будет просторная кухня - такая, чтобы можно было там поставить диван. Кухня с диваном - это больше чем кухня. Это уже настоящая комната.
Я давно хотел кухню с диваном.
А жене нужны были деньги.
«Продай квартиру, - сказала она холодным ровным голосом.
– Нам с Машей нужны деньги».
Маша - это моя дочь. Она уже большая. И я не знаю, как она сейчас выглядит.
«Купишь себе что-нибудь поскромней, - сказала жена.
– А остаток денег перешли нам».
Я никогда не умел с ней спорить. Даже когда она стала чужой.
Я продал квартиру.
Вернее, лишился ее. Вот уже вторые сутки я ночую на вокзале.
Дурак!
– отчаянно ругаю себя, и морщусь, и трясу головой.
– Знал же о риске! Но не захотел лишней беготни, доверился напористому улыбчивому человеку, пришедшему по объявлению. Дурак, дурак, дурак! Что теперь? Куда теперь? В милиции сделать ничего не могут, так они мне объяснили. Все документы чистые - я сам их подписал, безо всякого принуждения. А улыбчивый покупатель больше мне не улыбается. Он страшный человек - как же я сразу этого не заметил? !
Господи, ну что я за дурак!
Завтра опять пойду туда, к нему. И пусть будет что будет…
Запись вторая
На третий этаж поднимался долго - будто по ступеням эшафота шел. Встретил соседку, перекинулся парой слов, хоть совсем не хотел разговаривать. Какой у нее был взгляд! Видимо, все уже знает.
Наверное, весь дом уже в курсе случившегося со мной.
Ну и пусть!
Позвонил в квартиру. Кнопка возле двери моя, а голос звонка чужой, переливчатый, насмешливый. Вышел новый хозяин: в шелковом халате, босой, бритый, в зубах спичка. Привалился к косяку, глянул сквозь меня:
– Че?
– Поймите, - говорю ему жалостливо, забыв поздороваться.
– Мне совсем негде жить. Вы обманули меня, совсем обманули. Ну купите мне хоть дом в деревне. Какую-нибудь развалюху с печным отоплением. Я не могу без крыши… - тороплюсь, видя, как мутнеют его глаза. И ненавижу себя за слабину в голосе, за дрожь, за неуверенность.
– Пожалуйста! Пока лето, я еще как-нибудь. Но ведь осень, зима - как же я буду?..
– Я те говорил, чтоб ты больше здесь не показывался?
– Его пальцы сжимаются.
– Говорил. Я тебя предупреждал, что урою, если еще раз увижу?
– Он делает шаг вперед, прикрывает дверь.
– Предупреждал!
Я отступаю, лепечу что-то. Он сильней меня, моложе, тяжелей. Но это не главное. Я знаю, что он страшный человек, что у него много друзей - они все такие же бритые, молодые, здоровые. Я знаю,.что у него есть оружие, знаю, что он уже убивал - он хищник, он людоед. А я? Кто такой я? Слабовольный хилый неудачник.
Удар бросает меня на ступени лестницы.
Я задыхаюсь, в животе горячо - но я еще пытаюсь ему что-то доказать.
Мне дико, мне чудно и обидно - меня бьют в моем доме, меня не пускают в мою квартиру.
Очередной удар отзывается звоном в ушах. Я почти слепну. Во рту - вкус крови. Губы горячие, большие, мягкие. Я уже ничего не понимаю, ничего не вижу, закрываюсь руками, пытаюсь спрятаться от ленивых сильных ударов.
Какое счастье, что не встретил никого знакомого, пока катился с лестницы.
Только в самом низу, в тамбуре подъезда мне почудилось шевеление теней под лестницей, где стояли старые детские коляски.
– Это из двадцать восьмой, - послышался мне сиплый голос.
Кто там был?..
Запись третья
Как пес, зализываю раны, отлеживаюсь. Пробую языком шатающиеся зубы. Нянчу больную руку. Ругаю себя.
Кажется, у меня поднялась температура. То знобит, то в жар бросает. Сознание вялое, растекающееся. Грежу. Запрещаю себе думать о плохом и потому вспоминаю прошлое - все хорошее теперь только там.
Студенческие годы вспоминаю, поездки в колхоз на картошку, веселую жизнь в общежитии. Стройотряд астраханский, который свел меня с Верой - моей будущей женой. Свадьба…