Чтение онлайн

— Мы должны татуировать детей?

— Будете татуировать всех, кто вручит вам номер. Оставляю вас с вашей работой. Я буду занят на отборе, так что не заставляйте меня возвращаться сюда.

— Не буду я этого делать, — бубнит Леон, когда Барецки уходит.

— Давай просто подождем и посмотрим, что будет дальше.

Через какое-то время к Лале и Леону начинают идти вереницей мужчины и женщины. Одни с младенцами на руках, другие сгорблены от старости. Лале и Леон с облегчением узнают, что детей клеймить не надо, хотя некоторые подростки с номерами в руке кажутся Лале чересчур юными. Он выполняет свою работу, улыбается детям, стоящим рядом с родителями, которым он наносит номера, а иногда говорит матери с ребенком на руках, какой у нее прелестный малыш. Барецки далеко от них и ничего не слышит. Сложнее всего Лале татуировать пожилых женщин, похожих на ходячих мертвецов. Судя по безжизненному выражению глаз, они знают о своей неотвратимой судьбе. Им он говорит: «Простите», зная, что они его не понимают.

Гита и Силка работают в администрации за своими столами. Неожиданно к ним подходят два эсэсовца. Силка охает, когда один из них хватает ее за руку и рывком поднимает со стула. На глазах у Гиты Силку выводят из комнаты. Обернувшись, та бросает на подругу испуганный, умоляющий взгляд. Гита не замечает подошедшего к ней дежурного офицера, пока на голову не обрушивается удар — недвусмысленный приказ вернуться к работе.

Силку волокут по длинному коридору в незнакомую часть здания. Она пытается сопротивляться, но ей не под силу справиться с двумя мужчинами. Остановившись перед закрытой дверью, они открывают ее и буквально швыряют девушку внутрь. Силка поднимается и оглядывается по сторонам. Большую часть комнаты занимает просторная кровать с балдахином. Есть также комод с зеркалом и прикроватная тумбочка с лампой и стулом. На стуле кто-то сидит. Силка узнает его. Это лагерфюрер Шварцхубер, старший комендант Биркенау. Это импозантный мужчина, который редко появляется в лагере. Он сидит, постукивая офицерской тросточкой по высокому голенищу кожаного сапога. С невозмутимым видом он уставился в пространство над головой Силки. Силка пятится к двери. Хватается за ручку. В тот же миг тросточка рассекает воздух и ударяет Силку по руке. Она вскрикивает от боли и сползает на пол.

Шварцхубер подходит к ней и поднимает свою трость. Он возвышается над ней. У него раздуваются ноздри, он тяжело дышит и упорно смотрит на нее. Сняв фуражку, он швыряет ее через комнату. Другой рукой продолжает твердо постукивать по ноге тросточкой. Силка вздрагивает от каждого удара, ожидая, что ее побьют. С помощью тросточки он приподнимает на ней рубашку. Понимая, чего от нее ожидают, Силка трясущимися руками расстегивает две верхние пуговицы. Затем Шварцхубер засовывает трость ей под подбородок и заставляет подняться на ноги. Взгляд у него застывший. Душа у этого человека уже умерла, осталось лишь тело с его грубыми запросами.

Он вытягивает вперед обе руки, и она понимает этот жест как приказ «раздень меня». Она делает шаг вперед и принимается расстегивать многочисленные пуговицы на его френче. Ударом тростью по спине он поторапливает ее. Шварцхуберу приходится выпустить из рук трость, чтобы она сняла с него френч. Взяв у нее френч, он отшвыривает его вслед за фуражкой. Потом снимает исподнюю рубашку. Силка принимается расстегивать его ремень и молнию. Опустившись на колени, она стягивает его брюки до лодыжек, но дальше ей мешают сапоги.

Затем он опрокидывает ее на пол, и Силка тяжело падает. Упав на колени, он садится на нее верхом. Силка в ужасе пытается прикрыться, когда он распахивает на ней рубашку. Ощущая на своем лице тыльную сторону его ладони, она закрывает глаза и подчиняется неизбежному.

В тот вечер Гита бежит из конторы к себе в барак, и по ее лицу струятся слезы. Пришедшие чуть позже Дана и Ивана находят ее рыдающей на нарах. Она безутешна и в состоянии сказать только, что Силку забрали.

Это был лишь вопрос времени. Сделавшись татуировщиком, Лале получил барак в свое полное распоряжение. Каждый день, возвращаясь туда, он наблюдал за строительством зданий вокруг. Он находится в лагере с четкой планировкой, спит в отдельной комнате, обычно отведенной в каждом бараке для капо, хотя сам капо не является. Он всегда предполагал, что рано или поздно пустые нары в его бараке заполнятся.

Сегодня Лале возвращается в свой барак и видит, что вокруг бегают дети, играющие в салки. Его жизнь изменится. Несколько старших детей подбегают к нему и задают вопросы, но он не понимает их языка. Выясняется, что они с трудом могут общаться на искаженном венгерском. Он показывает свою каморку новым обитателям барака и строгим голосом объясняет, что им ни в коем случае нельзя туда заходить. Он знает, что они его поняли, но вот послушаются ли? Только время покажет. Он размышляет о своем скудном понимании цыганской культуры и решает, что, пожалуй, следует поискать другой тайник для того, что спрятано под матрасом.

Он входит в барак, обменивается рукопожатиями со многими мужчинами, приветствует женщин, в особенности пожилых. Они знают, чем он здесь занимается, и он старается все им разъяснить. Они хотят знать, что с ними станет. Обоснованный вопрос, на который у него нет ответа. Он обещает сообщить им, если что-то выяснит. Похоже, они ему благодарны. Многие говорят, что никогда прежде не общались с евреем. Он, пожалуй, тоже никогда не общался с цыганами.

В эту ночь он не сразу засыпает, слыша, как плачут младенцы, а дети постарше просят у родителей поесть.

За несколько дней Лале превратился в почетного цыгана. Каждый раз при его возвращении в так называемый цыганский лагерь его приветствуют мальчики и девочки: окружают его и просят поиграть с ними или поискать еду в портфеле. Они знают, что у него есть доступ к еде — иногда он угощает их, но объясняет, что отдаст еду взрослым, чтобы те разделили между особо нуждающимися. Многие мужчины каждый день подходят к нему, спрашивая, есть ли новости об их судьбе. Он обещает им рассказать все, что узнает, и внушает, что надо достойно принять свою участь. Еще он советует им заняться обучением детей, пусть даже это будут просто разговоры о доме, семье, их культуре.

Лале доволен тем, что они следуют его советам, и старшие женщины берут на себя роль учителей. Он замечает, что в них проснулась какая-то искра, которой не замечалось прежде. Разумеется, его собственное возвращение всегда прерывает любой урок. При случае он садится рядом с ними и слушает, узнавая новое о народе с его культурой, совсем не похожей на культуру его собственного народа. Он часто задает вопросы, женщины с удовольствием отвечают, тем самым обучая детей, у которых после вопросов Лале пробуждается больший интерес. Он, проведя почти всю жизнь в одном доме, в кругу одной семьи, заинтригован кочевой жизнью цыган. Его прежняя комфортная жизнь, осознание своего места в мире, образование и жизненный опыт кажутся ему приземленными и предсказуемыми по сравнению со странствиями и борьбой, претерпеваемыми людьми, рядом с которыми он теперь живет. Он приметил одну одинокую женщину, у которой, похоже, нет ни родных, ни детей, никого, кто проявлял бы к ней любовь. Часто она помогает какой-нибудь матери управиться с выводком ребятишек. На вид ей лет пятьдесят с небольшим, хотя Лале узнал, что цыгане часто выглядят старше своих лет.

Однажды вечером, после того как оба они помогли уложить детей спать, Лале вышел за ней на улицу.

— Спасибо, что помогла сегодня, — начинает он.

Она бегло улыбается ему и садится отдохнуть на штабель кирпича:

— Я укладываю детей спать с самого детства. Могу делать это с закрытыми глазами.

Лале садится рядом с ней:

— Не сомневаюсь. Но похоже, у тебя здесь нет родных?

Она печально качает головой:

— Мой муж и сын умерли от сыпного тифа. Осталась только я, Надя.