Чтение онлайн

И она снова ответила:

– Нет, не сможешь.

Они въехали в ущелье. С Витоши потянуло холодом. Павел продолжал спокойным и твердым голосом:

– Представь себе партийное собрание, на котором сидят мои товарищи… Кто-нибудь из них встает и спрашивает, почему я покровительствовал женщине, замешанной в аферах «Никотианы» и Германского папиросного концерна. Я даю какие-то объяснения, затем наступает молчание… Да, тяжелое, свинцовое молчание, которое очень много значит на наших партийных собраниях. Никто не выступает ни за, ни против меня, все молчат… Разве смогу я вынести это?

Она вдруг спросила упавшим голосом:

– Зачем ты говоришь мне все это?

– Чтобы ты возненавидела меня, – ответил он. – Чтобы ты поняла, что я ничего не могу, а может быть, и не хочу делать для тебя. Так тебе самой будет легче…

– А ты помнишь ту ночь?

– Какую ночь?

– В Чамкории. – Ирина тихо засмеялась. – Ты был на нелегальном положении и собирался уйти в горы… Ты боялся, как бы я тебя не выдала, и оборвал телефонный шнур, а потом легкомысленно проболтал несколько часов с женщиной из враждебного мира. Тогда между нами что-то и возникло.

– Возникло… – пробормотал Павел. – Но может быть, это была лишь ночная иллюзия…

– Не надо притворяться грубым! – грустно сказала Ирина. – То, что я испытала тогда, никогда больше не повторялось.

– Это тебе только кажется, – возразил он. – Такое же чувство ты испытывала ко многим мужчинам.

– Ты не прав, – глухо проговорила она.

– В чем?

– Ты неправильно судишь обо мне… Лила, та лучше меня понимает.

– Она слишком чиста и о других судит по себе.

– Ты думаешь, я чего-то добиваюсь от тебя.

– Давай лучше не говорить об этом, – сказал Павел, искоса взглянув на нее.

– Не бойся, я не повисну у тебя на шее, – горько и гневно сказала Ирина.

– Я и не боюсь. Но я никогда не пойду тебе навстречу. А если бы пошел, стал бы изменником. Я изменил бы своему миру, своим товарищам, всему, за что боролся двадцать лет… И если я встану на этот путь, я потеряю право называться коммунистом, потеряю свое «я», и тогда ничего не останется от человека, который тебя взволновал в ту ночь.

Наступило молчание. Наконец Ирина тихо промолвила:

– Да.

Павел вдруг почувствовал, что Ирина опять, как в Чамкории, всколыхнула в нем какое-то волнение.

Машина, тихо урча, ползла по пологому склону. На перевале перед ними раскинулся солнечный синий простор юга, окаймленный на горизонте гигантскими горными цепями, – безбрежная синяя стихия, в которой еще совсем недавно действовали отряды партизанской бригады. В этих горах высились дикие, неприступные скалы, среди которых свил себе гнездо партизанский штаб – трое бесстрашных сильных мужчин и одна женщина, спаянные преданной дружбой и гранитным единством партии. Майор умер в землянке от воспаления легких, за южными склонами гор, там, где тянулась болотистая равнина; во время атаки погибли Динко и Шишко – лучшие бойцы бригады, люди, которых штаб посылал всюду, где надо было отбить нападение или сокрушить врага. И, глядя на далекий горный хребет, с которым было связано так много воспоминаний, Павел понял, что сидящая рядом с ним женщина снова пытается оторвать его от того мира, где переплетаются горести, надежды и радости миллионов людей, всего человечества, а сейчас эта жизнь казалась Павлу прекрасной поэмой.

Он взглянул на Ирину, увидел слезы в ее глазах, но сердце его не дрогнуло: он догадался, что она просто оплакивает себя.

Они подъезжали к родному городу. Шоссе петляло среди невысоких холмов с красноватой песчаной почвой, покрытых виноградниками и табачными плантациями, с которых уже был убран табак. Нежаркое солнце и осенние краски природы навевали грусть. Уже более получаса Ирина и Павел не проронили ни слова. Павел откинулся па спинку сиденья и незаметно задремал, полузакрыв веки, так что длинные ресницы затеняли золотистый блеск его глаз. Он был измотан круглосуточной работой. Ирина смотрела на него печально, но без обиды и гнева. В дремоте его было что-то юношеское и свежее – так спит человек с чистой совестью, со спокойной душой. И тогда Ирина подумала, что этот мужчина, который па восемь лет старше ее, в сущности, гораздо моложе, чем она, и душой и телом. Автомобиль подбросило на ухабе, Павел очнулся.

– Прости, – сказал он. – До смерти захотелось спать.

Ирина ласково улыбнулась и проговорила:

– Ничего. Подремли еще.

Она с тоской спрашивала себя, почему в тот далекий день, когда собирали виноград, она повстречалась с Борисом, а не с ним? Почему жизнь так непонятна, запутана и жестока? Или, может, такой была жизнь только в мире «Никотианы», а в будущем, когда не станет враждующих классов и миров, люди обретут то недостижимое, что сейчас манит, властно зовет, за что они идут на смерть… Если в самом деле будет так, новый мир должен жить. Но трудно желать счастья другим, когда никто тебя не любит, когда для тебя все кончено и ты гибнешь…

Автомобиль приближался к чинаровой роще, которую осень разукрасила золотом и багрянцем. За рощей начинался городок. Ирина тихо промолвила:

– Когда подъедем к озеру, попроси шофера остановиться.

– Почему так рано?

– Мне надо сойти. До дому я дойду одна.

– Какие глупости! Что это тебе вздумалось?

– Я не хочу ехать с тобой через рабочий квартал… Там меня часто видели в автомобиле с Борисом.

– Ну и что ж? Все совершенно естественно.

– Нет, это неудобно даже для меня.

– Как хочешь.

Машина въехала в рощу. Между чинарами блеснула металлическая гладь стоячей воды с кувшинками и опавшими желтыми листьями. У берега валялась полусгнившая, посеревшая на солнце лодка, торчали заросшие бурьяном развалины павильона. Место было пустынное и навевало тоску. Навел приказал остановиться. Ирина взяла свой чемоданчик и вышла из машины.

– Значит, больше не увидимся?… – проговорила она. Павлу вдруг стало грустно, но он твердо ответил:

– Да.

Пальцы Ирины судорожно сжали его протянутую руку, словно пытаясь ее удержать. А он отдернул свою руку, хотя и чувствовал, что толкает эту женщину туда, откуда нет возврата. Быстрым шагом она пошла по тропинке. Над пожелтевшими чинарами, над разноцветной листвой мягко светило осеннее солнце.

В мае, когда болгарская армия сражалась в Словении, Павел однажды проснулся на заре и почувствовал, что война кончается. Трудно сказать, отчего он проснулся, – то ли от приятного сновидения, образы которого мгновенно исчезли, то ли от далекой артиллерийской канонады или же от грохота советской танковой колонны, которая шла по главной улице деревни. В артиллерийской канонаде не слышалось того непрерывного, ураганного гула, который обычно прокладывал дорогу массированной атаке. Гремели отдельные залпы по уцелевшим немецким гнездам, продолжавшим безнадежное сопротивление. А советские танки прокатились с ровным, тихим рокотом, словно неторопливое стадо мамонтов, идущих па водопой.