Таба Циклон
Шрифт:
– Ты… Ты… – шепчет Вера.
Рита касается пальцами узких скул девушки, приближается к ней. Та в ответ подается вперед и несмело касается своими губами губ Риты. Не ощутив никакого сопротивления, проталкивает свой язык ей в рот, снова рефлекторно дернувшись всем телом. Набирается смелости и принимается жадно целовать Риту. Она хочет подарить всю себя этому божеству, отдать за него свою жизнь. Красочные картины самопожертвования стремительно сменяют одна другую, оставляя Вере лишь ослепительные, безумно нежные ощущения, острые, как влажное лезвие ее увязшего в наслаждениях языка. В этих ощущениях хочется раствориться навсегда. Вера едва успевает схватиться руками за плечи Риты, чтобы не упасть, бессильно отклоняется, прижавшись бедрами к ней. Юбка висит на выступающих косточках, открывая узкую полоску незагорелой кожи. Веру бьет первый в ее жизни оргазм. Она впервые кого-то любит.
– Как же я могла забыть, – стонет она. – Как же я могла забыть… Ведь это… Это…
Рита смотрит в широко раскрытые глаза девушки. Юное лицо, расчерченное послесвечением лазерных сканеров. Она берет Веру за плечи и рывком разворачивает ее, спиной к себе, на мгновение придавая своим движениям горячую, почти мужскую уверенность. Лопатки, движущиеся, текущие под упругой загорелой кожей. Пятна веснушек на хрупких плечах. Вера снимает резинку, расплескивая распущенные волосы по плечам.
– Как же я могла забыть… – смеется она.
Рита наклоняется и целует девушку, как тлеющие угли в костре, раздувая огонь в низу ее живота. Огня становится так много, что он прорывает свою оболочку и медленно, со змеиным шипением поднимается по позвоночнику Веры, спиралью пылающих языков пробивая себе дорогу. Рита жадно пьет его, это тяжело – огонь обжигает и пьянит до потери сознания, но она старается не упустить ни глотка. Наконец тело Веры еще несколько раз экстатично дергается – и девушка замертво падает на пол. В ее тускнеющих, застывающих глазах отражается медленно опускающееся на пол перышко, потревоженное падением…
Заметно похорошевшая Рита несколько секунд равнодушно смотрит на мертвую девчонку, затем перешагивает через нее и идет к стойке бара… К телу Веры подбегают сотрудники службы безопасности – оно еще бьется в судорогах эпилептического припадка. Скудные вспышки стробоскопа высвечивают белки закатившихся глаз, прозрачную струйку слюны, тянущуюся из уголка рта…
Последний великий писатель смотрит на пузырьки, поднимающиеся в его бокале. Они взрываются на поверхности волнами микроскопических цунами, отражающими огни дискотеки.
– Даня, а тебе не кажется, что алкоголизм – это отвратительно? – спрашивает его Рита, подходя к барной стойке. – Привет, Глеб! Симпатичный пиджак! Никитин вскакивает с места и предлагает девушке свой стул.
– Конечно, отвратительно, – соглашается Даня. – Но все остальное еще отвратительнее.
– Ты говоришь прямо как мой дядя… – Рита поднимает руку, подзывая бармена. – Но вообще-то я с вами согласна… Красное сухое. Да, вот это…
– А что там за шум? – спрашивает Глеб, пытаясь рассмотреть хоть что-то за спинами людей, столпившихся на танцполе.
– Ничего особенного, – Рита берет свой бокал. – У какой-то девчонки эпилепсия…
Писатель достает из нагрудного кармана рубашки солнцезащитные очки и надевает их, пряча глаза. Сквозь затемненные стекла все окружающее становится очень контрастным, отчетливо видны только главные линии, полутона отступают на второй план. Так сложно увидеть все сразу.
Рядом опускается остроносый ботинок из крокодиловой кожи. Это бармен залез с ногами на стойку, прибавляет громкость на телевизоре, который висит под потолком.
– Пульт сломался, – извиняется он перед посетителями.
На экране носятся люди с мячом: то ли футбол, то ли регби.
«Моня делает пас Хряпе. Хряпа – Гольденцвайгу… Опасный момент! Го-о-ол! Сборная России лидирует!»
– Да уж, ничего себе у России сборная! – возмущается Никитин. – Моня, Хряпа и Гольденцвайг…
– И еще негр, – добавляет Рита.
– Где негр?
– Вон, видишь, в углу, номер 22…
– Моня, Хряпа, Гольденцвайг и негр… – сокрушается Никитин.
– Ну и что? – пожимает плечами Рита. – Мне нот наплевать.
– Почему?
– Все это варварские игры. Обойти всех и забить гол в чужие ворота. Или убить мужчин-врагов и изнасиловать их женщин. Одно и то же. Мне это совсем не интересно… Кстати, Даня, я тут подумала, никакой ты не последний великий писатель!
– Почему это?
– Потому что настоящий последний великий писатель не должен в своей жизни написать ни одного слова, ни одной фразы, как бы ему этого ни хотелось! – говорит Рита. – Он должен все это видеть и все равно ничего не написать. Только тогда он станет пос…
– Ты можешь заткнуться?! – грубо обрывает ее Даня. – Можешь помолчать хотя бы…
– Минуту? – заканчивает за писателя Рита. – Даня, какой же ты все-таки сентиментальный…
– Черт, меня от вас всех уже тошнит!
– Правда? И от меня тошнит? – спрашивает Рита.
– От тебя в первую очередь! Пошли вы! Я – последний великий писатель, а вы все кто? – глаза Дани прикрыты затемненными стеклами, но по голосу чувствуется, что он плачет.
Рита делает глоток вина.
– Даня, знаешь, когда пьяные мужчины плачут, это не то что отвратительно, это вообще пиздец… – равнодушно говорит она.
Писатель поднимается со стула, берет свой блокнот и зло швыряет его в девушку:
– Ну, раз так: на, держи! Пишите, блядь, сами, раз вы лучше меня все знаете! Делайте что хотите!
– Ой, Дэн… – брезгливо морщится Никитин, – вот только не надо этих твоих игрушечных трагедий, тоже мне, Офелия какая выискалась…
Шатаясь из стороны в сторону, Даня бредет к выходу, натыкается на прозрачную стену и падает на пол. Очки отлетают в сторону, одно из затемненных стекол разбивается. Писатель поднимает их, вновь надевает. Сквозь разбитое стекло он видит, что за стойкой бара никого нет. Кто-то берет его за руку: