Шрифт:
— Не вполне.
— Служители гермафродита с кошачьей головой должны принести вашу душу в жертву своему ужасающему господину, чтобы завершить цикл творения.
— Но если завершится цикл творения, эти сектанты, надо полагать, пропадут вместе со всем остальным?
— Они считают, что для них самих при этом откроется коридор, ведущий к бессмертию.
— А что такое Оптина Пустынь?
— Никто точно не знает. В России есть несколько обителей и скитов с такими названиями, но они не представляют интереса — их много раз обыскивали и осматривали. Вы, по всей видимости, направлялись в одно из таких мест, даже не представляя, что уготовано вам в действительности. Но в терминологии сектантов «Оптина Пустынь» — это нечто вроде алхимического иносказания, когда, например, словам «свинец» и «ртуть» соответствует нечто другое, тайное.
— Что же именно?
Кнопф посерьёзнел.
— Мы предполагаем, — сказал он, — что это любое место, где Великий Лев будет принесён в жертву гермафродиту с кошачьей головой. План сектантов в том, чтобы отправить вас в бессмысленное путешествие и принести в жертву по дороге.
— А зачем им направлять меня именно в Оптину Пустынь? Направили бы в какой-нибудь Зарайск, подождали в лесочке, и всё.
— Видите ли, граф, древние ритуалы подобного рода подразумевают определённую степень театральности, своего рода радостное соучастие жертвы — пусть и формальное.
Т. рассмеялся.
— Тогда непонятна логика ваших действий, Кнопф. Зачем вы пытаетесь меня уничтожить, если там, куда я направляюсь, меня всё равно ждёт смерть? Позвольте другим выполнить грязную работу.
— Вы рассуждаете вполне здраво, граф, — ответил Кнопф. — Будь это моим личным делом, я бы так и поступил. Но приказы в сыскном департаменте отдаю не я. Высшие сановники бывают подвержены странным суевериям — и некоторые из них принимают всю эту историю с пророчествами, жертвоприношениями и предсказаниями в высшей степени серьёзно.
— И поэтому вы должны меня убить?
— Моя задача не убить вас, а задержать. Вы не должны попасть в руки отца Варсонофия.
— Кто это?
— Это идущий по вашему следу посланец секты. Но если не будет иного пути остановить вас, придётся вас укокошить.
Т. задумался.
— Ну? — спросил Кнопф. — Что скажете?
— Ваш рассказ звучит дико, — сказал Т. — Но допустим даже, что вы говорите правду. Тогда выходит, что вы действуете заодно с теми, кто хочет принести меня в жертву. Потому что именно вы направили меня в Оптину Пустынь.
— Я? — изумлённо переспросил Кнопф.
— Конечно. Именно от вас я впервые услышал о ней в поезде.
— И до этого ничего о ней не знали?
Т. смутился.
— Признаться, — сказал он, — мне сложно ответить на этот вопрос. Дело в том, что после нашей стычки — то ли от пулевой контузии, то ли от прыжка из вагона в реку — со мной приключилось что-то вроде потери памяти. Единственное, что я помню — наш разговор в купе и ваши слова про Оптину Пустынь.
— Бросьте, — сказал Кнопф, — не надо валить с больной головы на здоровую. Когда я заговорил про Оптину Пустынь, это было попыткой остановить вас, не прибегая к насилию. Я хотел сообщить, что нам всё известно…
— Кому — «нам»?
— Полицейскому начальству.
— А откуда у полицейского начальства появились сведения, что я пробираюсь в Оптину Пустынь?
— Кажется, от Константина Петровича Победоносцева. Обер-прокурора Синода. Такой человек, как вы сами понимаете, не станет говорить что попало.
Т. недоверчиво посмотрел на Кнопфа.
— Победоносцев?
Тот кивнул.
— В силу своих профессиональных обязанностей он хорошо осведомлён о всех изуверских сектах. В том числе и о секте посвящённых гермафродита с кошачьей головой. Вы должны понимать, какое это чувствительное дело. Если сведения просочатся в либеральную печать, возможны серьёзнейшие осложнения для духовных институтов нашего Отечества.
— А откуда взялся термин «Оптина Пустынь»? Почему именно Оптина?
— Затрудняюсь с точным ответом. Насколько я слышал, это связано с трудами Фёдора Михайловича Достоевского, который имел одно из высших посвящений в иерархии тайного культа. Кажется, этот термин в особом мистическом значении впервые употребил он… Только он говорил, если я правильно запомнил эту страницу в деле, не просто про Оптину Пустынь, а про какую-то «Оптину Пустынь соловьёв». Вы ведь были знакомы с Достоевским, граф?
Т. схватился руками за голову.
— Не помню, я же сказал… Ушибся, когда с моста прыгал.
— Ваша потеря памяти, — сказал Кнопф мягко, — связана, скорее всего, не с ударом о воду. Ударились вы несильно. И пулевая контузия тоже не могла дать подобного результата.
— А в чём тогда дело?
— Вероятнее всего, вас месмерезировали.
— Неужели такое возможно?
— Ещё как. Недавно в Петербурге злоумышленники подвергли гипнозу директора банка. Так он сначала снасильничал над машинисткой, а потом вынул из сейфа всю наличность в золотых империалах и куда-то отнёс… Мы бы, может, и восстановили картину, так он после первого допроса в окно выбросился.
— У вас, я смотрю, на всё есть объяснение, — сказал Т. — Но вы рассказываете слишком диковинные вещи, чтобы просто так принять их на веру. Можете ли вы подтвердить правоту своих слов?
— Могу.
— Чем же?
— Хотя бы тем, граф, что на вас жертвенный амулет.
— Простите?
— Что это, по-вашему, у вас на шее?
— Это? — Т. пальцем подцепил цепочку, на которой висел крохотный золотой медальон в виде книги. — Предсмертный подарок княгини Таракановой, убитой вашими бандитами.
— Зачем вы его носите?
— В память о ней. Хотя вещица неудобная, царапает грудь.
Кнопф засмеялся.
— А знаете ли вы, что именно Тараканова собиралась вас погубить? Покойница была безжалостной авантюристкой, выполнявшей самые опасные задания сектантов. Она ни во что не верила сама, но умела заморочить голову другим — видите, даже повесила на вас жертвенный знак. Это она дала вам вино со снотворным. Если бы не я, жертвоприношение уже состоялось бы.
Т. махнул рукой.