Сыновья
Шрифт:
«А ведь это вроде соревнования… про которое в газетах пишут», — подумалось Анне Михайловне.
Николай Семенов вывесил у правления доску, бригадир писал на ней мелом, кто сколько выработал за день. И приятно было взглянуть на доску, идя вечером с поля, отыскать свою фамилию и цифру, проставленную рядышком. Все бабы это делали, хотя притворялись, что интересуются не собой, а другими, и будто им безразлично, что там про них нацарапано на доске. Однако, если фамилия какой-нибудь стояла последней и цифра возле нее была самая махонькая, так и знай — поднимется хозяйка завтра до пастуха, накажет бабушке подоить и согнать корову, заторопится в поле, будет теребить лен, не разгибаясь, попоздней уйдет завтракать и пораньше других прибежит с полдника, чтобы видеть вечером на доске свою фамилию первой.
Словно обсыхая, уменьшался в поле золотой разлив льна, все больше и больше обступала его берегами суглинистая, черствая земля. И радовалось сердце Анны Михайловны, примечая, как растут шалашики снопов, дозревая на ветру и солнце.
— Кажется, вовремя управимся со льном, — весело признался Семенов.
Он приказал Петру Елисееву зажинать с народом пшеницу, оставив на тереблении только машины.
— Не сожжете мне остатки льна, ребята? — спросил он, зайдя вечером в избу к Анне Михайловне. — Шесть гектаров на вашей совести лежат. Когда рассчитываете кончить?
Михаил метнул горячий взгляд на брата, подумал.
— Послезавтра разделаемся, — сказал он уверенно.
— Это ты за себя говоришь? — рассмеялся ему в лицо Алексей.
— Нет, за тебя, медведь! — закричал Михаил сердито. — Я берусь по полтора в день теребить. А вот ты попробуй!
— Мне и пробовать нечего, — брат равнодушно пожал плечами. — Сегодня ровно столько дал.
— Дядя Коля, врет он? — жалобно спросил Михаил.
— Правда. А ты не горячись, — остановил его Семенов. — Четыре дня сроку даю, авось не сгорит лен.
Михаил обиженно замотал головой.
— За глаза двух хватит. Берусь… вот! — Он оглянулся на Алексея, показал ему язык. — Только освободи ты меня, дядя Коля, от тетки Ольги. Сделай такую милость… Тряско ей, видите ли, барыне. Животик ее благородный не переносит.
— Да она о том же сама просит.
— Ей-богу? — обрадовался Михаил. — Уважь, дядя Коля, дай другую принимальщицу.
Семенов взглянул на Анну Михайловну, сердито собиравшую ужин на стол.
— Может, подсобишь парню? — спросил он.
Она молча резала хлеб, сдвинув брови…
— Выручи… мамка… — плаксиво пробормотал сын.
Не отвечая, она пошла на кухню. Михаил двинулся за ней.
— Ну, чего пристал? — проворчала она, оборачиваясь. — Не пропадать же льну… Марш за стол, сейчас щи подам.
Вот когда Анна Михайловна почувствовала захватывающую силу молодого, отрадного соперничества.
Еще затемно поднял ее Михаил, не дал как следует подоить корову и, пока брат, потягиваясь, одевался и не спеша завтракал, слетал за лошадьми. Он привел их к крыльцу, и мать, заслышав под окном нетерпеливый стук копыт и фырканье, не допила своей чашки молока.
— Ну, Леня-соня, и твоих коней я привел. Поеные. Принимай да поворачивайся. Сегодня тебе жарко будет, — весело и задорно сказал Михаил, входя в избу и торопливо нагружая карманы вчерашними сочнями. — Пошли, Михайловна. Дорогой поем… Счастливой работенки, братан!
— И тебе счастливо… Ты маму, смотри, не убей, дурак, — нахмурился Алексей.
— Не стращай, не из нужливых. Мы всего-навсего тебя обгоним. Правда, Михайловна?
— Иди, иди знай, — толкнула его мать, повязываясь платком.
Михаил пошел в сени, потом вернулся и, просунувшись в дверь, со смехом сказал:
— А принимальщица твоя еще нахрапывает, Кузнечиха-то… Я под окошком был, слышал.
— Ничего, разбудим.
Ведя лошадей в поводу, быстро дошли сын с матерью до ярового поля. Гасли зеленые звезды, побелел над лесом ущербленный месяц, румяно и широко занималась заря. Отблески ее багряно легли на бронзовый лен, на теребилку у межи.
Доедая сочни, Михаил вытащил масленку, смазал шестерни, постучал по ним ключом, посвистел. Мать помогла ему запрячь лошадей. Он привычно вскочил на узкое сиденье, по брови надвинул кепку и подобрал вожжи.
— Михайловна, не зевай!
Она примостилась сзади и не успела путем оглядеться, как по ремню шурша поползли ей в руки длинные, еще влажные стебли льна. В ушах стоял звон, сидеть было неловко, тряско, того и гляди свалишься. Пришлось держаться одной рукой за раму, а лен набегал бесконечной желтой волной, обрушивался в протянутую ладонь, и Анна Михайловна не успевала сбрасывать его кучками на землю.
Сын скосил горячий глаз на мать и поморщился.
— Руку! — отрывисто бросил он.
Она не поняла и, робея, переспросила:
— Что, Миша?
— Что, что… Не держись, вот что! — сквозь гром теребилки крикнул он с досадой. — Не маленькая, не упадешь.
Пересиливая страх, она послушно оторвала от рамы руку. Ее так и подкинуло. Но она выпрямилась, сохранила каким-то чудом равновесие и не упала.
Теперь сын покосился с усмешкой, одобрительно.
— Обеими хватай, ловчее будет! — прокричал он.
На третьем заезде Анна Михайловна попривыкла, осмелела и сбрасывала лен без задержки. Загон пошел ровнее, трясти стало чуть-чуть, можно было смотреть, как встает солнце, как золотятся и светятся курчавинки волос на смуглой шее сына. Приподнявшись, мать огляделась вокруг, приметила, что теребилка ходит не вдоль, а поперек загона. «Лишние завороты, — смекнула она, — вдоль куда сподручнее теребить», — и указала на это сыну.