Чтение онлайн

— Может, первым поставим вопрос о двоечниках? — глядя на Сенину, спросил Иван Кузьмич.

— Может, первым поставим вопрос о двоечниках? — спросила Сенина членов комитета комсомола.

Никто не возразил.

— А как будем вызывать: по одному или всех сразу? — спросила Сенина Ивана Кузьмича.

— Надо бы по одному. Но уж очень много их там в коридоре. Шумят, а в соседних классах занятия вечерней смены. И потом, могут разбежаться. Давай всех сюда, комната большая. А разбирать будем по одному. Пахомов, зови!

Пахомов, улыбаясь, вышел, и после короткой борьбы за дверью в комнату стали входить ребята и рассаживаться на стульях, вдоль стен.

Первым вызвали девятиклассника Дудникова. К столу подошел рыжий высокий парень.

Иван Кузьмич, глядя на него, сказал:

— Ну вот, Дудников. Говорил я тебе раньше, что надо за ум взяться?

— Говорили, Иван Кузьмич.

— Ну, расскажи комитету, почему у тебя двойки.

Парень помолчал, потом равнодушно вымолвил:

— Ленился.

— Уроков дома совсем не делал?

— Почему? Делал…

— А почему же двойки?

Парень пожал плечами с таким выражением, будто он и сам не понимает, почему у него двойки.

Пауза длится довольно долго, но этот односложный диалог Ивана Кузьмича с Дудниковым никто из членов комитета не нарушает.

— Что думаешь делать дальше? — спрашивает снова Иван Кузьмич.

— Учиться, — равнодушно говорит Дудников.

— На педсовете говорили, что ты на контрольных списываешь.

— Это я не знал.

— Чего не знал?

— Не знал, что есть решение класса не списывать.

— Почему пуговицу до сих пор не пришил? — сердито и совсем не официально спрашивает Иван Кузьмич. — Я тебе неделю назад об этой пуговице говорил.

— Я ее в субботу пришивал.

— Плохо пришиваешь! Что, товарищи, будем с Дудниковым делать? — снова перейдя на официальный тон, спрашивает Иван Кузьмич членов комитета. И, поскольку те скромно молчат, он предлагает: — Дадим месяц срока на исправление. Смотри, Дудников, через месяц вызовем! Давай следующего! Кто там? Чуркин!

Коренастый паренек низенького роста, с радостным, улыбчатым лицом, подходит к столу строевым шагом. Остановившись у стола и шмыгнув носом, он с независимым видом оглядел всех членов комитета комсомола и остановил свой взгляд на шевелюре Ивана Кузьмича. Послышались хихиканье, смешки. Иван Кузьмич поглядел на Чуркина и сам, еле сдерживая смех, сердито сказал:

— Ну, ну! Брось дурака валять! Под Швейка работаешь! По каким предметам у тебя плохие оценки?

— По вашему, Иван Кузьмич.

— Знаю! А еще?

— По физике.

— И…

— И по геометрии.

— Почему двойки?

— Не учил.

— Почему?

— Так.

— А что делал дома?

— Гулял.

— Врачи прописали прогулки?

— Нет, сам.

— Послушай, Чуркин, почему у тебя пояс всегда сползает? Сколько раз я тебе об этом говорил!

— Он сам сползает, Иван Кузьмич, — все так же улыбаясь, говорит Чуркин и чуть-чуть подтягивает наверх пояс.

— Утреннюю зарядку делаешь?

— Как вы учили! — браво отвечает Чуркин.

Уже давно смеялись и члены комитета, всеми силами стараясь как-нибудь скрыть свою несерьезность, и школьники, ожидавшие своего вызова. Наскоро определив Чуркину месячный срок для полного исправления, Иван Кузьмич отпустил Чуркина. Тот снова сел у стены, но Иван Кузьмич приказал ему немедленно уходить домой.

— Довольно чудить! Иди учись.

Саня, слушая, как разбирают Чуркина и Дудникова, давно перестал волноваться и смеялся вместе со всеми. Сегодня на комитете весело и совсем не страшно. Был бы Илья Львович, не очень посмеялись бы. Без него и остальные члены комитета почему-то молчат.

А какой это комитет, если разговаривает один Иван Кузьмич? А на Сенину и смотреть не хочется. Недаром ребята жалеют, что выбрали ее. Ну какой это секретарь? Говорит только по подсказке.

Когда вызвали к столу Саню Рябинина, всем уже надоело это разбирательство, с одними и теми же вопросами и ответами.

Поскольку все знали, что он хороший ученик, ему даже срока для исправления не поставили. А то, что он не давал свой дневник классному руководителю и прогуливал занятия, об этом никто, кроме Витьки Пахомова, не знал. А Витька промолчал, ничего не сказал. Когда Саню отпустили, он на прощанье моргнул ему: пронесло, мол!

Хорошо ли это? Саня даже не обрадовался, что так легко проскочил на заседании комитета. Он шел домой вялый, разбитый и думал, что, может, было бы лучше, если б с ним поговорили серьезно, если б можно было рассказать все, о чем он думает. А так что ж! Камень на душе остался.

Вечером, лежа в постели (он теперь даже спать стал плохо), Саня подумал, что так скверно ему никогда еще не жилось. Когда на фронте убили отца, он был маленький и ничего не понимал. Больше, пожалуй, ничего плохого в его жизни не было. А теперь? Мать из-за него плачет. Ира фыркает, как кошка. Мария Петровна специально для него разные пословицы и поговорки говорит: «Парень умом пообносился», «Ученье свет, а неученье тьма», «Кто родителей не уважает, тому счастья не видать». Слушать тошно!

С Мишкой Фроловым они не разговаривают и, встречаясь в коридоре, не здороваются. Дяде Паше Саня боится на глаза показываться. Конечно, и телевизор он не смотрит у Фроловых. А какие мировые передачи были в праздник! Саня не решается попросить у Бориса Васильевича новый том энциклопедии, недавно полученный. Даже Шельма и та к нему не ласкается.

В школе тоже противно. То к директору, то классное собрание, то, как сегодня, комитет. А еще, говорят, и на педсовете будут разбирать. Ребята если не сторонятся его, то и дружбы не проявляют. Только Аркашка все время зовет на стадион. И Зоя… она какая-то чудная. То сама его адъютантом обзывала, то на собрании защищала его. А сегодня в классе спросила: «Ну, как твои дела?» — и посмотрела на него, как на маленького или на больного. Вот до чего он дожил! Его даже девчонки жалеют. А он в начале года собирался стать героем-отличником. От себя скрывать нечего: думал, что девочки будут им восторгаться.