Сын
Шрифт:
Я не понимал, о чем он говорит, я бегал по кабинету из угла в угол и думал только об одном — Мод там, в холодном цинковом резервуаре…
— Слушай внимательно. Если ты сознаешься в том, что сделал, тебе дадут от года до пяти лет тюрьмы, а потом все двери для тебя навсегда закроются. Мне это уже не страшно. Погоди. Дай сообразить. Иди, сын, ложись. И ни в коем случае не выходи из своей комнаты.
Я попытался возражать, я не знал, что делать, на что решиться. Но вдруг распахнулась дверь. Это был твой дядя Ваше. Оказалось, он давно уже догадался обо всем, он знал (а я и не подозревал этого) о наших тайных свиданиях в каморке на лестнице «Е».
— Нет, вы не сделаете этого, господин префект… — так он называл своего тестя, — не только ради себя, но и ради вашей жены, ради вашей дочери, ради…
Ради него, разумеется. Ведь из зятя уважаемого префекта он превращался в зятя осужденного по позорной статье…
Как сейчас его вижу — вне себя, он кричит мне в лицо:
— Только подумать, из-за этого маленького негодяя… Он поднял руку, чтобы ударить меня, и тогда отец спокойно, словно даже без гнева, дал ему пощечину.
— Уходите отсюда и в дальнейшем потрудитесь молчать. Мы, Лефрансуа, сами улаживаем свои дела. Я был еще в кабинете, когда он позвонил Дурле.
— Да. Попрошу немедленно. Сюда… Дело чрезвычайно важное… — Он взглянул на меня:
— Ступай, сын. Он был спокоен, сдержан.
— Мужчины моего возраста и моего положения иногда теряют голову и делают глупости… Иди к себе.
Не знаю, не помню, как я оказался в своей комнате.
В восемь утра отец входил в кабинет прокурора Республики, который часто у нас обедал. В половине десятого он позвонил домой, чтобы ему прислали чемодан с платьем и бельем.
Статью 317 Уголовного кодекса я до сих пор помню слово в слово:
«Всякий, кто посредством каких-либо снадобий, настоев, медикаментов, хирургическим путем или каким-либо иным способом произведет или попытается произвести выкидыш у беременной или предположительно беременной женщины независимо от того, действовал ли он с согласия последней, карается тюремным заключением от одного до пяти лет и штрафом от 1200 до 2400 франков».
Имя Никола не было произнесено ни разу, но мой товарищ целый год не появлялся в Ла-Рошели, и я никогда больше его не видел. Никогда больше не видел я и Лотту.
Делом отца воспользовался Порель, превратив его в громкий политический скандал: префект на скамье подсудимых.
Именно тогда твоя бабушка укрылась со своей служанкой в Везине на вилле «Магали». Пьер Ваше вместе с моей сестрой ринулись в Париж искать счастья в литературной толчее.
Знал ли о случившемся мой дед с улицы Дю Бак, бывший советник при Высшей счетной палате? Не знаю. Только с этого времени и до самой своей смерти он держался со мной как с чужим.
Отец получил максимальный срок, потому что отказался ответить, откуда у него зонд. Однако в тюрьме он пробыл только три года, да и то последний год работал там как библиотекарь Таким был этот человек, которого ты знал уже в Везине и на которого, как мне иной раз казалось, смотрел с некоторым раздражением Вот почему в то утро, когда мы с тобой стояли рядом у его гроба, я решил тебе все рассказать.
А кстати, сколько лет тебе сейчас, когда ты читаешь эти строки? Должно быть, не так давно ты был на других похоронах и стоял у моего гроба, быть может, рядом со своими детьми…
Я причинил всем вам много зла, но позволь сказать тебе напоследок: это оттого, что мы были очень чисты Мы были очень чисты — Мод и я.
И мой отец, который жил нашей любовью, был самым чистым из нас. Вероятно, поэтому он и заплатил дороже всех.
А теперь забудь об этом. Это было очень давно. Это старая-старая история, ее не помнят уже даже в Ла-Рошели.
Каким бы ты ни был сегодня, говорю тебе в последний раз, говорю тихо, ласково:
— Спокойной ночи, сын!