Сулла
Шрифт:
Но Сулла не был бы Суллой, если бы в душе его не соседствовали лев и лиса. Об этом соседстве говорили все знавшие его близко. Лев страшен, но лиса еще страшнее. Сулла превратился бы в обыкновенного, посредственного коллегу этих двух неразумных трибунов, если бы немедленно дал волю своему гневу. Нет, он и бровью не повел: сидел так, как сидел. Даже пальцем не шевельнул. Ему хотелось посмотреть, как поведут себя эти трибуны в ответ на его слова. Нет, непременно следует показать своим друзьям, с кем они имеют дело в лице этих трибунов. Он приступит сейчас к небольшому допросу, и горе римским молодцам, если они не сумеют оценить свое положение, если слепо привержены старикашке Марию и сенату, который у старикашки под тогой.
Сулла побарабанил пальцами по столику. И даже зевнул довольно откровенно: уж очень мелкотравчато происходящее сейчас в этой палатке. Все должны видеть, как он презирает Мария и силу, стоящую за ним. От этого зависит многое, может быть, сама жизнь Суллы.
Соратники Суллы готовы были выгнать взашей этих двух нахалов, посмевших повторить глупость, которую им внушили в Риме. Но что бы ни приказывали тебе, чтобы ни внушали – у тебя должна быть собственная голова на плечах: возможно ли с таким неслыханно унизительным предложением являться к Сулле, самому Сулле?! Соратники ждали только знака, но Сулла не торопился со знаками.
Сулла спросил:
– Знаете ли вы точно, кого представляете в настоящее время?
– Знаем, – сказали трибуны.
– Ложь!
Гней Регул сказал:
– Мы прибыли не для того, чтобы лгать. Римские посланцы не лгут.
– А я говорю, ложь! – возвысил голос Сулла. – В противном случае вы должны доказать, что не лжете… Это очень просто сделать. Ответьте на мой вопрос: кого вы представляете?
Это пахло настоящим полицейским допросом, недостойным римских трибунов. Не для того пришита к тоге пурпурная лента, чтобы подвергаться оскорбительному допросу Суллы. Не хватает еще полицейского протокола, какие составляют, когда ловят воришек. Трибуны торжественно молчали, они не собирались отвечать на вопрос Суллы.
– Ладно, – сказал Сулла раздраженно, но все еще кое-как сдерживаясь, – я вам объясню, кого вы представляете по своей воле, и тогда решайте, кто стоит за вами. Но прежде я хочу предложить вам нечто и, в случае вашего согласия, готов тут же забыть обо всем.
– Мы слушаем, – сказал Лабиен, меняясь в лице.
Сулла продолжал:
– Вот что: переходите ко мне на службу. Я обещаю вам жалованье не меньшее, чем ваше нынешнее. Ежели вам не нравится служба у меня – можете выбирать любую виллу в Кампанье, и она будет вашей.
Ответ последовал немедленно:
– Нет!
– Нет!
Сулле не хотелось оставлять у этих трибунов ни малейшей надежды: дело Мария проиграно, скоро вся знать выступит против него. К тому же Марий стар, одной ногой он уже в могиле. На что же рассчитывают эти трибуны? На чудо?
Но трибуны молчали. Словно их это вовсе не касалось.
– Народ не разрешит, – воскликнул Сулла, – чтобы на шее его сидел старикашка и единолично вершил дела. Нет, никогда римляне не примирятся с диктатурой, никогда не примут они рабства. Веками жила и здравствовала республика. Неужели же римляне смирятся с единоличной властью? Ведь это противно не только обычаям, но всем представлениям римлян о государственности, о жизни общественной. Никогда народ не склонит головы. Поэтому то дело, которому служите вы, Лабиен и Регул, обречено на неудачу, на поражение. Это дело будет проклято. Народ отыщет достойный меч, чтобы уничтожить диктатуру Мария и его прихвостней.
– Это очень странное выражение, – сказал Регул.
– Прихвостни?
– Да.
Сулла махнул рукою:
– Его придумали самниты, и неплохо придумали. Оно относится к таким людям, как вы. Причем прихвостень столь же опасен, как и сам диктатор. Без них ни один единодержец не обходится.
Регул спросил:
– Не тебя ли изберет народ своим мечом?
Он спрашивал вполне серьезно, без тени насмешки.
Сулла ответил без обиняков:
– Если угодно, то – да! Именно меня!
– Я так и думал, – сказал Регул.
Сулла встал:
– Ваш окончательный ответ?
– Мы уже сказали…
– А все-таки?
Сулла смерил взглядом с головы до ног одного и другого трибуна. «Было бы очень хорошо, если бы эти ублюдки избавили нас от кровопролития, но, видимо, это не суждено. Будь что будет!» И он обратился к Дециму:
– Скажи мне, Децим: если человек дурак – виноват он в этом или нет?
– Никак нет! – ответил солдафон Децим.
– Ежели ему все толком объясняют, а дурак не желает взять в толк, что к нему обращаются с добрыми намерениями?
– Тогда он дважды дурак!
– Что же делать с таким? Ведь дважды дурак неисправим!
– Совершенно верно, неисправим!
Сулла сверкнул глазами, решительно подошел к выходу, откинул полог и крикнул солдатам:
– Солдаты, я пытался вправить им мозги! Мы сделали все, что могли! Могу сказать лишь одно: они свое прожили!
Это был приговор.
Солдаты подняли руки, и в каждой руке лежал камень. Увесистый булыжник в каждой руке. Сулла, не глядя на трибунов, указал им на выход.
Лабиен и Регул побелели лицом, и губы их стали восковые. Под холодными, злобными взглядами военачальников они пожали друг другу руки и смело двинулись к выходу.
Они сделали шаг. Еще шаг.
Они уже были там, снаружи, на претории.
Им дали прошагать еще небольшое расстояние. И тогда в них полетели камни. Децим опустил полог, чтобы камни случайно не влетели в палатку.
Камни ударялись о тела короткими глухими ударами. Но не было слышно стона. Не было слышно криков о пощаде. Только раздавалась команда центуриона:
– Еще камень! Еще раз камень! В голову целься! Добивай, ребята!
Сулла подошел к столику, налил вина и подал знак своим друзьям, чтобы выпили и они.
– Что-то очень долго, – сказал Фронтан.
Но тут раздался не то стон, не то вздох облегчения. И все смолкло.
Фронтан отпил вино и сказал:
– Все!
Сулла улыбнулся добродушной улыбкой:
– Я же предложил им прекрасный выход, а они…
– Да, – сказали военачальники вполне согласно.