Чтение онлайн

Яковлев начал быстро одеваться. Сын продолжал сидеть, вертя большой продолговатой головой.

Отец, застегивая шубу, крикнул:

— Одевайся, Федорка, поехали домой!..

Харатаев попытался немного сгладить впечатление:

— Не надо обижаться. Ведь такое нередко бывает. Девушки — народ капризный.

Яковлев, задыхаясь от гнева, посмотрел на него налившимися кровью глазами:

— Во всем улусе нет такой почтенной семьи, как наша. И лучшего жениха не сыскать. А ваша дочь его… отвергла. Уж не собирается ли она выйти за русского генерала?.. Или за батрака? От такой всего можно ожидать!..

Как только Яковлевы уехали со двора, Майя опять пошла в юрту к батрачкам.

— Ну что, Майя, свадьба будет? — окружили ее девушки.

— Нет, не будет, — улыбнулась Майя.

— Эх ты, гадалка! — Кэтирис с упреком покосилась на Феклу. — Слышь, Майя, она вчера вечером еще раз наворожила выйти тебе замуж. — И батрачка, одевшись, выбежала из юрты гнать смет на водопой.

— На этот раз я отказала им. Едва ли еще сунутся, — расхохоталась Майя.

Голова Яковлев и его сын утаили от односельчан, что их сватовство к Майе закончилось позорной неудачей. Правда, никто и не узнал, куда они ездили. Только батраки догадывались: хозяин куда-то возил сына женить и вернулся ни с чем.

Приближалась весна. Снег осел, потемнел. На берегах Лены образовались разводья. Начался перелет гусей и уток, зазеленела трава. Могучая река, взломав льды, с яростью понесла их по течению и затопила низкие острова.

Когда зацвели подснежники, Яковлев начал сев. Он всегда начинал сеять в николин день. Батраки с почерневшими лицами и воспаленными от бессонницы глазами пахали деревянной сохой влажную землю, выбиваясь из сил. После сева — он продолжался десять дней — стали обновлять городьбу вокруг сенокосов.

Хозяин ходил, как туча, хмурый, раздраженный. С каждым годом он становился все жаднее и жаднее. Во всем улусе не было богаче его, но ему все было мало. С весны велел очистить от тальника места, на которых никогда не заготовляли сено, и заставил потом скосить там траву. Раньше он редко появлялся на сенокосах, а теперь не вылезал оттуда, браня батраков, что работают лениво.

Яковлев, как ни был занят хлопотами, у него из головы не выходила дочь Харатаева. Всякий раз, вспоминая об этом, он страшно злился и досадовал: «Думает, коли кожа на лице бела и глаза блестят, как у горностая, то не подходи к ней. Моему сыну, Федорке, отказала!»

Как говорится, свое дите и горбато, да мило. Так и Яковлев, ослепленный родительской любовью, не замечал, что его сын походит на чурбак, отесанный небрежно топором. Зато кто сравнится с ним в богатстве и знатности? Голову Яковлева в самом Якутске знают!

Как-то раз летом на сенокосе Яковлев обратил внимание на батрака Федора. Хозяин залюбовался его стройной фигурой, красивым, точно нарисованным, лицом. Лет десять назад у этого паренька умерли родители, оставив ему в наследство двадцать голов скота. Не желая упустить случая умножить свое стадо, Яковлев забрав себе скот и заодно Федора, якобы на воспитание.

Поселил голова приемного сына в юрте вместе с батраками и даже не подумал, чтоб приодеть мальчика. Ходил тот в чужих обносках, спал где попало: на нарах, вповалку со скотинками или в коровнике.

Старая батрачка Федосья пожалела сироту, сшила из старого заячьего одеяла и разного тряпья шубенку, и тот стал меньше зябнуть. Добрая старуха делилась с ним скудной едой, защищала от обидчиков, и благодаря ей парень дожил до шестнадцати лет…

Однажды зимой Федор, гоня скот к водопою, решил покататься на бычке. Сел на него верхом и потрусил к проруби. Навстречу шел хозяин. Стащив батрака с бычка, он стал хлестать мальчишку плеткой, на другом конце которой была прилажена скребница.

В отместку Федор убежал в деревню Кильдемцы, к купцу Иннокентию.

Иннокентий слыл порядочным купцом и добрым человеком. Детей у него не было — все умерли. Федор нанялся к нему в батраки. Его там не били, не обижали. Иннокентий в каждую поездку в город брал его с собой в помощники. В городе с покупателями купец часто изъяснялся по-русски, а Федор слушал и кое-что запоминал. Так он и научился говорить по-русски и писать цифры.

Голова Яковлев первое время даже не разыскивал сбежавшего батрачонка. Так прошло три года.

Однажды Яковлев, возвращаясь из города домой, заехал к купцу Иннокентию и увидел в его доме своего приемыша. Голова с трудом узнал Федора: так он изменился — вырос, раздался в плечах. Яковлев устроил Иннокентию скандал, пригрозил ему судом, что, дескать, сманил чужого хорошего работника, и в конце концов увез Федора домой.

Наступила осень. В воздухе замельтешили пушистые хлопья первого снега. Как-то утром Яковлев столкнулся во дворе с Федором и зазвал его в дом. Парень испуганно переступил хозяйский порог, недоумевая, зачем его вызвал хозяин. Он прикидывал в уме, стараясь вспомнить, чем мог провиниться, и ничего не нашел. Все, что ему приказывали, он делал вовремя и усердно. Батрак до этого ни разу не был в доме хозяина, и потому еще больше робел, топчась у порога.

В доме Яковлев еще раз внимательно окинул взглядом Федора с ног до головы и заходил вокруг него. Так осматривал скотину купец Иннокентий, прежде чем назначить за нее свою цену. Потом, не говоря ни слова, хозяин подошел к орону, напротив камелька, и сел. Под его пристальным, изучающим взглядом парень сжался, втянул голову в плечи.

— Подойди поближе. — Яковлев поманил его пальцем.

Федор, леденея от страха, боком-боком подошел к нему и покосился на дверь, «Как только замахнется — выскочу во двор», — мелькнула у него мысль.

— Снимай одежду!

«Зачем он заставляет меня раздеться? Неужели старый леший собрался меля голым высечь? Но в руках у него нет ни кнута, ни скребницы. И лицо незлое. Странно».

Федор неторопливо стянул с себя ветхий полушубок из пегой жеребячьем шкуры и бросил на пол. Остался он в рваной ситцевой рубашке неопределенного от грязи цвета. Яковлев брезгливо поморщился и перевел взгляд на заплатанные штаны из телячьей шкуры. Потом важно подошел к двери, приоткрыл ее и распорядился: