Чтение онлайн

— Не вздыхай так тяжко, Узук-джан.

— Разве это я вздыхаю? Это дурной воздух со дна старого арыка выходит.

— Зачем такие слова говоришь!

— Других не осталось, мой Берды. У проточной воды деревья растут, цветы, люди прохлады ищут, а я — кому я служила усладой? Как в песне поётся:

— Не надо, Узук-джан, не надо искать сажу на только что выкованном котле. Если среди всех деревьев самым красивым является кипарис, то самая красивая среди девушек — ты! Говорят, когда аллах хочет создать женщину красивой, он лепит её не из простой глины, а из глины райского источника Абыковсер. Придаёт ей совершенные формы, трижды окунает в источник красоты и только после этого вдыхает в неё душу. Ты тоже создана подобным образом, и не надо отрекаться от себя. Ты гордись своей красотой и ходи, подняв голову!

— Когда-то я тоже думала, что красота — это благо. Теперь вижу, что нет. Счастье — вот и благо, и красота, и венец жизни, а его-то у меня и нет. Нет и красоты моей.

— Есть, моя Узук! Говорят, добрый конь и в старой попоне скакун. Много тебе довелось пережить, но лишения не изменила тебя.

— Эх, Берды, Берды… Я понимаю, ты хочешь меня ободрить, сама стараюсь бодриться, да сколько можно! Земля выдерживает каменные горы, но тяжести страданий, что приходятся на долю человека, не выдержит и земля.

— Их выдержит надежда, моя Узук-джан. Если поверишь, что вырвешься из рук Бекмурад-бая, увидишь счастливую жизнь, тебе сразу станет легче. Счастье и красота, объединённые в одно целое, это то золотое кольцо, которое манит всех людей, по не всем даётся в руки.

— Сколько можно верить и надеяться, Берды-джан!

— Ты права. Жить, рассуждая: «Поспевай, яблоко, и падай мне в рот», — нельзя. Нужно самой идти по дороге своей надежды.

— Я не спорю. Стремящийся к цели достигает её. Только для скованных ног и близкая дорога далека. А когда ещё и помощи нет, как пойду?

— Да-а… Негладко устроен мир: возле мёда — яд, возле цветка — шипы. Трудно понять, почему рядом с красотой всегда сидят лишения. Виновата ли девушка, что родилась красивой? Но её раньше, чем других, заставляют жить чужими желаниями, и всегда лучшую дыню съедает шакал. Да-а… очень это нехорошо. Жареная пшеница — только для крепких зубов, счастье — только для сильных…

— Что же ты посоветуешь мне, Берды? Почему ничего не предлагаешь?

— Я предложил бы, да сомневаюсь, что ты примешь предложение. Один раз…

— Не сомневайся, Берды-джан! Прошу тебя, не сомневайся!

— Коли так, тогда вставай и идём со мной! Пойдёшь?

— Пойду!

— Не шутишь?

— Отшутила, мой Берды, все свои шутки я уже отшутила…

— Жаль, что ты прошлый раз по-иному думала.

— О сыне нашем думала я прошлый раз, Берды-джан. Живая смерть и любовь к сыну стояли тогда передо мной-любовь победила. Разлука с сыном показалась мне горше смерти, потому и отказалась я уйти с тобой.

— Теперь ты разлюбила сына?

— Мой сын — моё сердце, Берды-джан, да только нет у меня сына, при жизни моей разлучила нас старая Кыныш-бай, оборвала последнюю ниточку. Что теперь остановит меня? Только пуля или нож. Давно бы ушла — не знала, куда идти, где ты, не знала.

— О сыне не горюй. Сына своего мы вырвем из грязных байских лап. Рад я, Узук-джан, что ты наконец решилась уйти со мной!

— Далеко ли пойдём?

— Нет, не далеко, не дальше Мары. Первый раз мы далеко убежали — попались, теперь близко будем — не попадёмся!.. Ты чего пригорюнилась, Узук-джан?

— Вспомнила Ахал, наше счастье недолгое… вспомнила. Как бы снова не попал ты в водоворот моей чёрной судьбы, — вот чего боюсь.

— Не бойся, любимая. Если уж тогда водоворот не сожрал нас, подавился, то теперь и подавно страшиться нечего. Не мы, другие попадут в него, и уж они-то не выберутся! Раньше их полковники поддерживали, а нынче полковников нет, нынче наши Советы — главные.

— Я слыхала про себет, Берды-джан. Что такое себет?

— Совет, а не себет! Это защитник таких людей, как мы с тобой, власть бедняков.

— Раньше такого не было… Откуда он пришёл?

— Он не пришёл, Узук-джан. Это не один человек, а много людей, хороших людей, которые действуют сообща и псе решают правильно. Видишь вот эту мою пятизарядку? Я её силой отнял у солдат полковника, права на неё я не имел. За неё могли меня в тюрьму посадить, в Сибирь послать. Но она была мне нужна, чтобы жизнь защищать. А когда в городе стал Совет, который защищает бедняков, я принёс ему свою винтовку и сказал: «Возьми, мне теперь о своей жизни беспокоиться не надо, за меня Совет беспокоиться станет». А Совет мне её снова вернул, уже по закону. Сказали: «Мы о тебе заботиться будем, но и ты о себе позаботься, а заодно и о нас тоже».

— Значит, ты теперь доверенный человек у властей? Чудные дела творятся в мире! Значит, ты теперь настоящий джигит, все девушки на тебя поглядывать будут.

— Мне всех не нужно, Узук-джан. Достаточно, что одна на меня смотрит, не отворачивается!..

— Скажи, Берды, а мне Совет пятизарядку даст, если попрошу?

— Ты же стрелять не умеешь!

— Научусь. Ты научишь.

— А что станешь делать, когда научишься?

— Достаточно долго, Берды, моим оружием были стоны да покорность, чтобы я не знала, что мне делать.

— Бекмурад-бая убивать пойдёшь?

— Не пойду. Но если Бекмурад-бай или кто другой протянет ко мне свои кровавые когти, я не буду стоять, как покорная овца у ямы!

— Молодец, Узук-джан! Так ты и в Совете скажи, когда придём туда. Ну, а теперь давай отсюда потихоньку выбираться.

— Прямо сейчас?

— Да… Боишься?

— Не боюсь, мой Берды, только… Только давай уйдём не сейчас, а послезавтра? Хочу ещё раз повидать сыночка, прижать его к своей груди. Кто знает, может, мы с ним больше не свидимся на этом свете…