Чтение онлайн

— Пусти! — хрипло забасил кто-то. — Я его сейчас «пером»!

Под валенками хрустнул битый кирпич.

Даже в смутном лунном проблеске была заметна черная истоптанность снега. Черно зияли провалы окон ветряка. Где-то тлели тряпки. Гарь пощипывала глаза.

— «Батя», он смыться хотел!

Капитан отстранил солдат и присел на корточки.

— Зачем хотел смыться? — спросил кто-то с явным среднеазиатским акцентом.

Глеб подошел вплотную. Капитан расстегнул полушубок зарезанного, отпахнул полы на стороны, вывернул все карманы и принялся засовывать бумаги к себе в сумку. Половинку газеты он бросил под ноги — ее пропитала кровь. Капитан потер руки снегом.

— Видать, их, гад? — сказал кто-то с вопросом.

— А как же! Иначе чего ему драпать под конец войны, — сказал капитан. — Факт, боялся. А как дознаются? Факт, рыльце в пуху. — Капитан поднял шапку зарезанного и закрыл ему лицо.

По светлым полушубкам среди трупов, по стонущим, шевелящимся людям Глеб опознавал своих. Их было слишком много, неподвижных светлых полушубков на взрыхленной, заваленной невесть чем земле.

Капитан рванул из-под телогрейки, с пояса, ракетницу. С каким-то масляным потрескиванием в синеве над головами прокатились огненные комья: красный, белый, красный.

Стих ветер. И Глеб неожиданно услыхал монотонный скрип мельничных крыльев.

— Как не снесли? — хрипло заговорил капитан, тоже привлеченный скрежетом. — И ветра уже нет особенного, а крутится. — Он вышиб из «парабеллума» пустую обойму и вдвинул полную. Буркнул:

— Заедает, стерва.

Скрип ветряка показался Глебу зловещим. Крыльями, стало быть, лицевой стороной, ветряк глядел в море. Осколки, пули, сковырнули штукатурку, обнажив кирпич. В трех-четырех метрах эта лицевая сторона вообще оказалась проломленной.

Потом, обходя с капитаном ветряк, он услышал, как шумят сосны и близко плещется море.

Капитан подал три сильных отрывистых свистка.

«Сбор», — догадался Глеб.

К ветряку медленно, боком тянул перешибленную ногу солдат.

Капитан грубо дернул за плечо другого солдата, едва не повалив, — тот обшаривал карманы убитого немца.

— Помоги! — приказал капитан и выругался.

Погодя сказал Глебу:

— Все трупы обчистят. Ни часов, ни колечика не оставят. Тьфу!.. Вот что: найди фельдшера — и ко мне!

— Слушаюсь, товарищ капитан!

Капитан вдруг рванул Глеба за грудь к себе и отчеканил — каждое слово — удар:

— Я черный, сам это знаю, но у меня есть белый верблюд! — Он оттолкнул Глеба. — Марш за фельдшером! Все ко мне! Ко мне!.. Азат! Азат!.. Офицеры! Кто жив?!.. Назвать себя! Лейтенант Фокин?! А бывшие офицеры, сержанты — кто жив?!..

Выглянула луна — неправдоподобно светлая, спокойная, даже больше — праздничная.

И почти одновременно с ярким светом с моря брызнула оглушительная стрельба. Прыгая через орущих людей, отталкивая мечущихся, Глеб упрямо бежал за капитаном. С разбегу шлепнулся в дверь, в груду копошащихся по полу полушубков. И, кого-то подминая, отбрасывая, подполз к окну.

Вот они! Они!!

Серебристые дорожки бороздили море. Узкие, недалеко от берега они смыкались на горизонте в сплошную сверкающую полосу. А перед ними, чуть пониже, в воде, кто по пояс, кто по грудь, а кто и по шею — стояли немцы. Даже в лунной мгле Глеб узнал их. По мелководью метались искорки выстрелов. А за самым злым и длинным всполохом Глеб разглядел ручной пулемет, ножками установленный на плечах солдата в каске.

Миг — и больше Глеб не увидел их. Он припал щекой к автомату и затрясся с ним. И видел лишь язычки пламени на кончике ствола. И несуразно орал вместе со всеми.

Пока Глеб, сбивая пальцы, неумело менял третий диск, огоньки выстрелов погасли или разбрелись вдоль берега и вскоре совсем исчезли.

Смолкла стрельба и на ветряке. Лишь кое-кто еще разряжал оружие в море.

— Азат! — услышал голос капитана Глеб и пришел в себя. Его поразил запах пороховой гари, густой-густой, даже пощипывало глаза.

— Азат! Подсчитай личный состав! Взводных вроде всех покрушили. Грибанову — видел сам — череп всмятку. — Капитан стоял в дверях и внимательно смотрел на море. — В залив отступили. Упорные, гады! Эй! Эй! Прекратить огонь! Ошалели, черти. Петя! Алданов!

Ветряк скрежетал крыльями, и мирно плескалось море. Глеб наконец загнал диск на место и поднялся с колен. Боязливо переступая через трупы и все же задевая их, подошел к капитану.

— A-а, живой, — заметил капитан равнодушно и приказал: — Встать! Убитых — на улицу, к стене! Раненых — в подвал!

Везде засновали люди. С комом тошноты в горле Глеб выволакивал из обширного подвала (ну такой большой — как вокзал) убитых. Сносил в подвал (капитан подвал называл бункером) раненых, почти все воняли испражнениями. Один из них — с лицом, изуродованным шрамами. Глеб решил, что это тот самый бывший сержант-разведчик. Полушубок на животе бывшего сержанта намок кровью, и он уже напоминал покойника. И восковой цвет лица, и такой же безгласный, мяклый.

— Нет других бункеров поблизости, товарищ капитан, — доложил коренастый солдат. — Не ранены, Александр Петрович?

— Не ранен, Петь. А насчет бункеров уверен?

— Своими руками все выщупал, Александр Петрович. Имелся один, и здоровенный, но разрушен. И тут под боком два подвальчика, но тоже одни кирпичи да осколки плит. — Он мотнул головой в сторону берега.

— Петь, поищи, может, кто из офицеров в живых.

— Слушаюсь, Александр Петрович.

Подошел старшина (молодой, ладно сбитый, шаг мягкий) и доложил:

— В наличии пятьдесят четыре гаврика, «батя».

— Не густо, Азат, — сказал капитан уже в своей обычной манере, на высоких приказных нотах. — Я выставил боевое охранение. Через два часа подменять. А сейчас сам побудь наверху. Выполняй! Там, — капитан мотнул головой на потолок, — там всем делать нечего. Одним-двумя попаданиями всех разнесут. Свои же могут накрыть, наобещал же полковник. Я выставил шестерых у сарая — там есть защита. По трое спрятал под танками — тут два совсем близко. Не спускай глаз! И немца не прозевай! Смотри, Азат, тут между дюн почти до самого ветряка можно подлезть. В оба смотри, Азат!.. Мы здесь, в бункере, будем — надо людей сберечь. Я не долго — и тоже поднимусь, а пока надо людей организовать. Иди, Азат!