Чтение онлайн

Презрение? Страх! Вот, пожалуй, главное - я нарушил неписаное правило, это уже тогда было понятно, сделал вещь, которую не делают, и тем самым впервые поставил себя вне общества. И теперь они смотрели на меня, как если бы я вдруг стал обрастать шерстью, или покрываться зеленой сыпью. То есть, на их глазах я становился чужим, причем чужим настолько, что вполне мог быть поставлен в один ряд с внезапно объявившимися жителями Плутона.

Мне было невыносимо страшно и стыдно. Чувство было столь невыносимым, что я сделал странную для себя вещь - закрыл глаза и плотно заткнул уши указательными пальцами. Мир исчез. Плач казался приглушенным. Взглядов не было вовсе.

Я замкнулся первый раз в жизни. Закрылся. Уединился в глубинах своего я. Сделал первый шаг по дороге из битого стекла.

Не помню, что было после... Кажется, в тишине и темноте себя самого мне так полегчало, что плач утих сам собой. В тот день меня никто и не тронул. Мы все были еще очень малы, и всю оставшуюся жизнь никто из многочисленных недругов не припомнил мне этого случая. Он полностью выпал из людской памяти, но крепко засел в моей. Этот плач все еще звучит где-то во мне, напоминая - когда ты один, плакать не зазорно.

Собственно - это был первый и последний раз громкого выражения моих чувств на публике. С тех самых пор я плачу только внутри. И смеюсь там же.

Каждый социум - даже группа из трех человек - делится на слои или касты. В каждой группе обязательно есть свой лидер, а также своя жертва. The best and the rest - классика жанра. Собственно трое - есть начальная ячейка, в которой начинают четко выделяться социально-ролевые группы. Просто потому, что имеется противостояние двое-против-одного. Соответственно, любая, даже самая большая группа состоит из двух-трех-десяти подобных ячеек, то есть человеческое стадо имеет фрактальную структуру, подобно снежинке. Имеется общепризнанный лидер, кучка лидеров поменьше, еще меньше - причем в данном случае социальные различия потихоньку сглаживаются. Да, внутри каждой ячейки имеется свой лидер, но влияние его уже не столь сильно как у лидера всего социума.

С жертвой точно такая же история - жертвы в социальных ячейках практически не считаются таковыми, а просто находятся на чуть более отчужденных положениях, нежели лидер и его прихлебатель. Опять же жертва всего социума - есть яркий представитель касты неприкасаемых, и находится на самой низкой ступеньке общественной пирамиды. Как правило, в таких общественных группах, жертвы в своих ячейках считаются выше по положению, по сравнению с официальными жертвами социума, и считают своим долгом добавить свою лепту в ее, жертвы, моральном уничтожении. Строгая структура, в которой каждый вышестоящий считает своим правом плевать на нижестоящего, тем самым, вымещая свое недовольство остракизмом со стороны вышестоящего. Насколько я знаю, подобное устройство имеет общество лишь высших приматов - в особенности бабуинов, так что я вовсе не исключаю возможность происхождения человека именно от обезьяны.

Школьная жизнь вошла в свою узкую колею, насколько она вообще могла эта сделать. Только моя колея, определенно шла под откос. Очень жаль, что это случилось со мной тогда, а не сейчас, когда я могу прогнозировать тенденции происходящего с максимальной долей достоверности. Увы, я тогда не очень много понимал в окружающей жизни и потому был невольником своей судьбы.

Так или иначе, у меня - как и у всякого жителя социума появились друзья и враги. И те и другие на первых порах были обычные - дружили мы даже не из-за общих интересов, а именно как дружат маленькие дети - потому что вдруг оказались рядом. Враги же - это тоже были пока обычные враги которые были тогда еще не мои собственные, а общие, потому что еще не делали различия между мной и окружающими меня одноклассниками и просто приставали к тому, кто слабее. А слабее были почти все.

Один из них - по кличке Моржой появился в моей жизни, когда его перевели из параллельного класса. Моржой был огромен - мне он казался настоящий исполином, какой то аномальной природной флюктацией! Мне трудно было поверить, что в восемь лет человеческое существо может достигать таких размеров! Полы его полувоенного школьного пиджака с трудом сходились у него на животе. Он был огромен и продолжал расти.

Его странная кличка объяснялась просто - в первых же классах какой-то хулиганистый паренек из параллельной группы назвал его "х... моржовый", что привело в восторг всех одноклассников зубоскала и часть одноклассников Моржоя.

Он тогда очень обиделся, покраснел и даже пустил слезу - тогда он еще не был грозой всей средней школы. Обидное и нецензурное прозвище намертво приклеилось к этой прямоходящей глыбине, вызывая его гнев и раздражение. Впрочем, уже ко второму классу никто из школьников под страхом смертной казни не рискнул бы назвать этого гамадрила оригинальной кличкой, потому что это, в сущности, тоже означало смерть. Возможно, даже более мучительную. Матерное прозвище, пройдя прихотливыми путями школьно-ученического сознания, трансформировалось в Моржоя, что вполне устраивало владельца погонялова.

Он быстро осознал свою власть. На уроках Моржой сидел на задней парты, карябал столешницу корявыми нецензурными выражениями, а также развлекался тем, что плевался в одноклассников комками жеваной бумаги. Но то было еще ничего! Гораздо хуже получалось тогда, когда он разламывал свой ластик да две половины и выбирал себе цель для очередного баллистического эксперимента. Ластик бил на порядок сильнее.

Так получилось, что я приглянулся ему в качестве мишени - из-за того, что ярче других реагировал на болезненные удары. Я не ревел, нет, но вздрагивал и оглядывался на него. Моржой быстро превратился для меня в проблему. Именно вот с таких вот невинных детских развлечений и начинается обращение человека в закоренелого социопата.

На переменках Моржой вылетал в коридор, и там приставал к первоклашкам, наступая им на ноги, отвешивая подзатыльники или измазывая мелом спины, что в том возрасте казалось катастрофой. Мне Моржой казался омерзительным. Больше того - он казался мне абсолютно чуждым - эдакой злобной пародией на человека. Он был развязным, ругался матом, его форма вечно была смята и выглядела неряшливой. Мы - группа детей с пятерками по поведению старались держаться от него подальше, словно он был болен неприятной болезнью, наподобие оспы или проказы.

Вот я сижу на уроке - голова втянута в плечи, спина напряженна в ожидании удара. И так сорок минут. Есть такая китайская пытка водой ожидание удара сводит с ума, каким бы слабым и безболезненным он ни был. А на перемене лучше оставаться в классе, а не то Моржой утащит у тебя пенал, или напишет в тетради грязное слово. Меня это нервировало. Но это нервировало и окружающих, так что я думал - это нормально. Нормальная школьная жизнь. Да так оно и было, собственно.

Вот только я уже начал спуск на невидимом эскалаторе самомнения к основанию пирамиды.