Шрифт:
Олег Блоцкий
Стукач
Рассказ
Под вечер, когда жара начинала лениво уползать в ущелья, а горы, оцепившие бригаду со всех сторон, из лиловых становились черными, в роте связи был устроен шмон.
Всех выстроили на дорожке перед расположением - выгоревшими палатками, похожими на белых птиц, распластавших в стороны свои крылья.
Взводные ходили по рядам и заставляли подчиненных выворачивать карманы, ротный заглядывал в каждую тумбочку и переворачивал матрасы, старшина настойчиво копошился в каптерке, и даже машины в парке не остались без внимания - туда тоже ушел один из офицеров.
Большинство роты, предполагавшее поначалу, что командир шмонает исключительно дембелей, стояло расслабившись - их это абсолютно не касалось. Близились отправки в Союз, и одному Богу было известно, что повезет туда солдат в своем дембельском дипломате, помимо отвратительного качества джинсов, наручных часов "Ориент", цивильной хлопчатобужной рубашки, темных очков, набора дешевой косметики, пары платочков из люрекса и китайской авторучки, основательно одуревший от двух лет беспросветной службы, невыносимой жары и раскаленно-матового солнца. То и дело находились остолопы, которые пытались протащить через границу пистолеты, наркотики, энтеэсовские брошюрки или духовские листовки, на которых тоненький черноволосый парень в шароварах разрубает на кусочки массивные серп и молот или же разламывает боевую ракету, клейменную все теми символами социализма.
Однако обыск был слишком широкомасштабным, настойчивым и рота постепенно приходила в волнение, сжимаясь от предчувствия надвигающейся опасности.
Через пару часов, когда сумерки окончательно поглотили все вокруг, а возле фонарей клубами начала носиться мошкара, - все стало окончательно ясно. Мокрый от своих усилий ротный высыпал в панаму, сорванную с головы одного из бойцов, "дурь" различной формы, - длинные тонкие трубочки и небольшие темно-коричневые кусочки, - полоснул яростным взглядом по напряженно замершей роте и коротко, зло выдохнул, словно пыль отхаркивал, осевшую у него на легких за два с лишним года службы здесь.
– Ну, все, уроды, нормальная жизнь закончилась. Начинаем жить по уставу. Думал, что с вами можно как с людьми, а вы не понимаете человеческого обращения. Косяки забиваете, дуете втихаря, бойцы Варшавского Договора! Мало вам, что во втором батальоне скота поймали, который за чарс духам продался, про операции им рассказывал - так сами к этому идете!
Подразделение, чувствуя за собой вину, затаилось, не дыша, осторожный замполит тянул за рукав строптивого ротного, засидевшегося в капитанах, чтобы тот говорил хотя бы чуточку тише, но командир, исходивший на операциях пол Афгана, воевавший даже с арабскими наемниками, уже заходился в хрипе, и руки у него мелко-мелко тряслись.
– Сборище подонков! Стадо гамадрилов! На кайф потянуло?! Жизнь опостылела? Служба тяжелая? Потащиться захотели? Подождите у меня! Я вас научу! Я вам покажу! Я сделаю вам чарс!
– бледнел ротный от бешенства и рвал из кармана измятый листок бумаги.
Рота сдавленно молчала, стараясь угадать, что же будет дальше.
Чарс нашли у доброй половины солдат, за исключением молодых и тех, кто вообще не курил. Даже у Валерки Пака - отличного парня, классного специалиста и секретаря комсомольской организации роты- тоже оказалась трубочка в комсомольском билете. Когда замполиту сказали об этом, лейтенант окаменел и посмотрел на Валерку так, будто тот - резидент американской разведки.
А ротный уже громко, резко выкрикивал фамилии, будто камни швырял в толпу. Вытянувшаяся в струнку рота звонко откликалась разными голосами. Названные, обреченно вздыхая, но, четко печатая шаг, выходили из строя. Вскоре на месте роты осталась жалкая стайка солдат, растерянно перебиравшая ногами и виновато глядя на унылое и подавленное большинство товарищей.
– Ах, дембеля,- вдруг деланно умилительно протянул ротный, - я сделаю вам отправку. Вы уедете у меня... самыми последними из бригады, - и, больше не выдерживая, ротный рявкнул:
– Нале-во! К каптерке шагом марш!
"Штрафники" затопали, закачались мимо палаток, за ними пошел капитан, бросив на ходу офицерам и прапорщикам: "Идите в модуль. Отдыхайте. Я их вещи проверю".
В полутемной и тесной каптерке проверка вещей проходила следующим образом. Командир по одному вызывал к себе тех, кто погорел на чарсе. Когда очередной боец переступал порог, вроде бы равнодушный старшина ногой захлопывал дверь, а капитан манил съежившегося подчиненного к себе.
– Долбишь?- коротко спрашивал он, и, не дожидаясь ответа, резко переносил тяжесть тела на левую ногу, выбрасывая кулак вперед.- Получи, сученок!
Любитель наркотиков, как кегля, валился на пол, но, слыша клокочущее рычание ротного, поднимался и старался вытянуться по стойке смирно, прекрасно понимая, что капитан в ярости неукротим, и если остаться лежать на полу, то воспримет он это как проявление трусости и изобьет ногами основательно.
– Пшел вон, урод. Еще узнаю, что долбишь косяки - прибью,- грозился капитан, потирая напряженный кулак и устало выкликая: - Следующий!
"Досмотр вещей" закончился глубокой ночью. После того, как бригада окончательно погрузилась в сон, дембеля, новоиспеченные "дедушки" и особо пострадавшие из "черпаков" сошлись в одной из палаток с единственной целью выяснить, кто их заложил.
То, что поработал кто-то из своих, сомнений не было: проверяли в первую очередь тех, кто и в самом деле покуривал, долбил, дул. А потом - тайники об этом никто из офицеров уж точно не знал.
После долгого обсуждения тех, кто не попал в черный список, остановились все-таки на Веткине.
– Подумайте сами, мужики,- горячился один из дембелей, всегда веселый и проворный одессит по кличке "Привоз",- чарс не курит, молодых жизни не учит, перед офицерьем на цырлах ходит, сам из себя весь такой интеллигентный извините, простите, пожалуйста. Больше некому - только он!
Собравшиеся выслушали это с одобрительным молчанием и, так как еще ныли и болели от ударов ротного распухшие рожи, мгновенно, единогласно и безоговорочно постановили - это он, Веткин. Больше, действительно, некому.