Чтение онлайн

– Не знаю, – ответил я.

– Таких людей надо знать, – сказал он.

И принялся читать. Когда мы подъехали к больнице, он так вцепился в книгу, что наверняка повредил ее. Библиотекарша в публичке посмотрит на повреждение, потом на меня, недоумевая, как это я умудрился так покалечить книгу, но промолчит.

Водитель сказал, что его зовут Август Бокбель. Я запомнил это имя на всю жизнь, вероятно потому, что водитель, видимо, чувствуя, что незнакомец умирает, поведал нам свою биографию и, между прочим, как из-за перочинного ножа он чуть было не убил своего старшего брата. Затем он помог перенести раненого в приемный покой и ушел, извинившись за то, что у него неотложное дело.

А я остался, потому что раненый по-прежнему читал книгу, взятую мною из библиотеки, и мне казалось, что при таких обстоятельствах будет невежливо просить его вернуть книгу. Читал он с неимоверной быстротой. Когда ему нужно было уходить в сопровождении медсестры и молодого человека в белом халате, мало походившего на доктора, я последовал за ними, отчасти волнуясь за судьбу раненого, а отчасти – за библиотечную книгу. Сестра велела мне возвращаться в приемный покой. Я хотел попросить ее быть столь любезной, чтобы вернуть мне книгу, но вместо этого сказал:

– С ним все будет в порядке?

На что она ответила мне суровым жестом, как бы говоря: «Не задавайте сложных вопросов в такой тяжелый момент».

Я вернулся в приемный покой и сел.

Когда я взялся изучать библиотечные книги, то обнаружил, что мой читательский билет с фамилией и адресом остался в книге Кьеркегора, унесенной незнакомцем. А читательский билет был для меня столь же важен, как паспорт для путешественника. Я собирался подождать минут десять – пятнадцать, но когда выяснилось, что незнакомец унес мой читательский билет вместе с книгой, решил, что прожду хоть два часа, если нужно.

Ждать, однако, понадобилось гораздо дольше. Я страшно проголодался, из-за чего меня подташнивало, к тому же я сильно разозлился. Сначала я злился на сестру, которая влетала в приемную каждые десять – пятнадцать минут в сильном смятении и замешательстве и не желала ни слушать меня, ни отвечать на мои вопросы о состоянии больного. Потом я рассердился на самого пациента, живого или мертвого, за то, что он так бесцеремонно умыкнул мою книгу, которую я поклялся вернуть в Публичную библиотеку в том состоянии, в каком взял. И наконец, я был зол на Кьеркегора, о котором не знал ровным счетом ничего, кроме того, что он написал книгу со странным названием «Или-или».

Я прождал возвращения книги битых три часа с хвостиком, пока ко мне не подошла сестра. В ее поведении угадывалось явное намерение говорить со мной. Разговор начался с безнадежного коверканья моего собственного имени.

– Да, – отозвался я.

– Он умер, – продолжала она. – Доктор Хампкит (по крайней мере, мне показалось, что она произнесла фамилию именно так) сделал все возможное, но тщетно.

– Жаль. Я хотел попросить вас вернуть мою книгу.

– Какую книгу?

– Кьеркегора.

– Он говорил, что это его книга. Во всяком случае, в нее был заложен его читательский билет с его именем и адресом.

– Читательский билет в книге – мой, – сказал я. – Вы все напутали. Я шел домой из Публичной библиотеки с тремя книгами, когда встретил его на сортировочной станции. Он только что спрыгнул с поезда и ушибся, вот я и помог ему дойти до бульвара Вентура, там он упал, остановилась машина и подвезла его сюда. В машине он взял одну из моих библиотечных книг, и она осталась у него. Теперь он умер, и только потому, что в книге оказался мой читательский билет, вы присвоили ему мое имя. Кто бы он ни был, мне очень жаль, конечно, что он скончался, но я бы хотел получить книгу обратно.

– Он сам назвался этим именем, – сказала сестра. – И я вношу его в больничные списки. А книгу мы вернем в Публичную библиотеку.

– Научили же вас в школе на свою голову, – сказал я в сердцах, потому что был зол и голоден, вышел из госпиталя и зашагал домой.

Когда я добрался до дому, то увидел на нашей улице уйму автомобилей. Дом кишел дядюшками, тетушками и кузенами, съехавшимися со всего города.

Первым меня заметил мой дядя Хосров, сидевший в одиночестве на ступеньках веранды и куривший сигарету. Он вскочил и закричал что было мочи:

– Я же говорил вам, что это недоразумение. Вот же он, такой, как обычно, только очень голодный.

Все, кто были в доме, ринулись, сломя голову, наружу, а увидев меня, бросились обратно, накрывать на стол.

После того, как я съел все, что мог вместить мой желудок, мама спросила меня ласковым голоском:

– Почему они приехали на карете «скорой помощи» и сказали нам, что ты умер?

– Если б я знал, что они собираются приехать на машине, – возмутился я, – то поехал бы с ними, вместо того чтобы плестись пешком три мили в десятом часу ночи. Они не сказали мне, что собираются приезжать на «скорой».

– Мы страшно волновались за тебя, – сказал мой дядя Зораб.

Это было больше, чем мог вынести дядя Хосров.

– Мы страшно волновались за тебя! – передразнил он. – Когда человек из больницы объявил нам, что ты умер, мы ужасно переживали, что ты не выздоровеешь. – Он повернулся к дяде Зорабу. – Ну что за чушь ты несешь! Как можно волноваться за того, кто уже умер?

Дядя Зораб нервно откашлялся и вымолвил:

– Я могу только сказать, что мы волновались. А теперь вот он, живой!

– Послушай, – вскричал дядя Хосров, – неужели ты так и не поймешь самую элементарную вещь? Не умирал он. И не собирался. Произошло недоразумение, как я и говорил. Ваши переживания не воскресили его из мертвых. Просто мальчик влип в типичную американскую историю. Если ты не уяснишь этого сейчас, Бог знает, с какими жуткими искажениями наш род будет передавать этот случай из уст в уста в будущем. Мальчик поужинал, теперь пусть сам все расскажет, а потом мы разойдемся по домам. Кто бы ни был покойный, все мы в недалеком будущем составим ему компанию, и ничего в этом страшного нет.