Чтение онлайн

Чувствуя себя свободно, спокойно, дед Фишка без устали рыскал по тайге. Строговы начали уже беспокоиться, а он все не возвращался.

– Не завалился ли он где-нибудь в лесу, Матюша? – озабоченно говорила Агафья.

Но Матвей был уверен, что старик в полном здравии и задерживается по другой причине.

– Давно он, мама, не бывал в тайге – стосковался. Я и сам бы теперь пожил там. Гляди, вот-вот явится, – успокаивал Агафью сын.

И верно, как-то раз утром игравшая с подругами на улице Маришка вбежала в дом с криком:

– Дед Фишка идет!

Все Строговы, кроме занемогшей Агафьи, высыпали за ворота. День был праздничный и ласковый, лучистый, с освежающим резвым ветерком от речки. Улицы и поляны села пестрели от народа, а гармонисты перекликались из разных мест звонкими развеселыми переборами.

– Вон он мчится, наш рысак, – с улыбкой сказала Анна, козырьком приложив ладонь к глазам.

По мосту через речку, согнувшись, торопливой походкой шел дед Фишка. На спине его топорщился мешок с дичью, через плечо висела медвежья шкура, в руке – березовый посох, отливавший на солнце серебристой белизной.

Дед Фишка миновал мост, на минуту скрылся в проулке за изгородями, банями и овинами и вышел на улицу села. Все приветствовали его с добрым чувством: мужики снимали картузы, бабы отвешивали поклоны, молодежь почтительно уступала дорогу. Дед Фишка кивал головой направо-налево, но шага не убавлял, словно боялся, что его могут остановить.

Поднимаясь на косогор, он радостно замахал рукой и, еще больше согнувшись, побежал короткими шажками, чуть вприпрыжку.

– Ты смотри-ка, он еще бегом пробует, – тронув Матвея за плечо, проговорила Анна.

«Видно, есть у старика неплохие вести – не терпится», – промелькнуло в уме Матвея.

Маришка с визгом бросилась навстречу старику. Дед Фишка пробежал легкой полурысцой две-три сажени и вдруг упал на дорогу в пыль.

– Ах, запнулся! И куда торопится? – сказала Анна.

Прошло несколько секунд, а дед Фишка не подымался; Маришка остановилась в нерешительности: бежать ли навстречу или вернуться? Матвей переглянулся с Анной и сыновьями, и все они заторопились к старику.

Когда Матвей и Максим, опередившие Анну и все еще прихрамывающего Артема, подошли к деду Фишке, он был уже мертв. Анна заголосила на все село. Матвей снял со старика централку, мешок и медвежью шкуру, с помощью Максима и Артема поднял его на руки и понес в дом.

Вскоре дед Фишка, обмытый, одетый в новую рубаху – ту самую, в которой был он у Ленина, – лежал на лавке в переднем углу. В прихожей суетились уже соседи Строговых, а в горнице Матвей с сыновьями рассматривали найденный в кисете деда Фишки самородок золота в полфунта весом. Теперь это было как завещание: смело ведите народ на Юксу за золотом.

По селу в это время сновали обеспокоенные люди.

– Слыхали, дед Фишка преставился…

– Неужто? Да его только что на мосту видели.

Люди верили и не верили этой вести. Все знали, как жизнелюбив, неугомонен старик, и привыкли видеть его всегда бодрым и неунывающим.

Печальная весть быстро облетела село, и к Строговым потянулись люди со всех улиц. Многих и теперь не покидали сомнения: да точно ли умер дед Фишка? Они подходили к лавке, на которой лежал старик, и подолгу смотрели на него.

Смерть мало изменила старика. Его худощавое лицо, заросшее мягким, пушистым волосом, было все таким же открытым и задорным. Дед Фишка умер мгновенно, и никаких мук не запечатлелось в его чертах. Мохнатые брови закрыли глаза, и казалось, что дед Фишка нарочно спрятал их, как он часто делал это, забавляя ребятишек. В маленьком, собранном теле и теперь проглядывали стремительность, порыв. Думалось, что старик прилег отдохнуть и вот-вот поднимется, засуетится – не по годам живо и молодо.

– Знать, недаром он говорил-то: умру и ногой дрыгну. Выходит, вещало ему сердце, – разговаривали между собой старики.

Деда Фишку похоронили на третий день после смерти на большой площади села рядом с могилами борцов за народную долю и Советскую власть – Антона Топилкина, Марии Дубровиной, Калистрата Зотова и партизан, погибших в последнем сражении.

На похоронах с речью от имени партийной ячейки и бывших партизан выступил Тимофей Залетный. Он говорил, как всегда, пламенно и горячо, называя деда Фишку самыми почетными именами.

Матвей Строгов стоял опустив голову, из глаз его падали слезы, и горечь сжимала сердце.

Земля была в буйном цветении. Никогда еще не цвели так сильно багульник и черемуха. Палисадники у домов и заросшие кустарниками берега речки ослепительно белели, будто запорошенные снегом; склоны холмов пламенели в красновато-фиолетовой кипени цветущего багульника. В два-три дня молодая травка пробила землю и преобразила поля: рыжие, неприветливые бугры и поляны покрылись нежной зеленью. Речка прошумела половодьем, на редкость многоводным и дружным. Вода хлынула по протокам и пересохшим старицам, вышла из берегов, затопила луга. Половодье не затянулось, предвещая хороший травостой. В самый сев, один за другим, выпало несколько дождей. В теплой, влажной земле зерно проклевывалось в два раза быстрее, пашни густо щетинились острыми стебельками. Дружные всходы сулили добрый урожай хлебов.

Не по-обычному людно было на полях в этот год. Произведенный ранней весной земельный передел приблизил поля крестьян к селу, избавил их от изнурительных двадцативерстных концов от усадьбы до пашен и назад. Передел неизбежно переместил часть земель от одного общества к другому. Волченорцы отдали восточные поля жировцам, а северные – ягодинцам. Зато с юга им передали жировские земли, а с запада ягодинские. Земля в Юксинском крае повсюду была жирная, плодородная, и редко кто горевал о таком перемещении полей. А выигрыш был очевиден: наделы больше не тянулись длинной, узкой полосой, а облегали селения полукольцом. Безлошадным и однолошадным хозяйствам наделы нарезали сразу за поскотиной, а Юткины и другие богачи получили землю на крайней обочине волченорских участков.

Матвей торопился на поля. Он ехал верхом на совдеповском «коньке-горбунке» – низкорослом гнедом жеребчике монгольской породы.

Еще перед пахотой волченорская беднота решила объединить свои наделы и обрабатывать землю совместными усилиями. Председателем товарищества был избран Мартын Горбачев. В партизанской армии, в должности ее интенданта, проявил он и предусмотрительность и бережливость. На новом посту оказался Мартын еще более хлопотливым и деловитым. Обойдя дворы, учел он весь инвентарь, от хомутов до телег. Потом свез все это в кузницу и вместе с другими мужиками принялся за починку. Как ни скуден был достаток бедняцких дворов, а инвентаря набралось немало. Две недели с утра до вечера не затихала горячая работа в кузнице. Семян товариществу выделил из государственных фондов волисполком. Земля находилась теперь совсем близко – сразу за селом. А тут надвинулась дружная, благодатная весна. Само солнце шло навстречу новой жизни, которую затевали на суровых сибирских просторах волченорские крестьяне…