Строговы
Шрифт:
– Посвистать бы ей. Она меня узнает.
– Я тебе посвищу… по зубам!
Осторожно ступая, спотыкаясь о комья замерзшей развороченной земли, сделали еще шагов двадцать – тридцать. Под ногами захрустели угли.
Андрей, шедший впереди, резко остановился.
– Макся, нашей избы нету.
– А это что чернеет?
– Дом Водомеровых.
– Ты ослеп?
Но, присмотревшись, Максим понял, что Андрей прав: влево чернел дом Водомеровых, а прямо, где стояла раньше изба Зотовых, угадывалась дыра в улицу.
Долго стояли молча.
– Идем к нам, – сказал Максим.
Снова пошли. Собаки зачуяли их, подняли лай, но пережидать не хватило терпения.
Выбрались в проулок, обогнули кладбище, заросшее лесом, и вошли в огород Строговых. В самом конце его, у изгороди, росли черемуховые кусты. Проходя тут, Максим отломил веточку, размял в пальцах и понюхал. Горький, терпкий запах защекотал ноздри. Родным-родным отдавало от пальцев.
Наконец под ногами знакомо заскрипели ступеньки. Максим протянул руку, хотел постучать, но дверь сеней открылась сама от первого же прикосновения.
«Смелые какие, спят с незапертой дверью. Зайду и громко поздороваюсь», – решил он и, миновав сени, широко распахнул дверь в избу.
В одно мгновение, которое невозможно измерить, он всем своим существом ощутил: в его родном доме что-то произошло. Предчувствуя недоброе, он спросил:
– Кто-нибудь есть? – Максим хотел сказать это громко, но страх перехватил горло.
Хлопнув дверью сеней, стуча сапогами, вошел Андрей. Максим осмелел, чуя за собой товарища.
– Эй, кто тут есть живой?
– Ты громче – спят люди.
– Мама! – надтреснутым голосом крикнул Максим.
В темноте что-то тяжело и глухо стукнуло. Кто-то спрыгнул с печки. Максим и Андрей замерли.
– Максимушка! Откуда ты? А я-то думала – смертушка моя пришла. – Агафья запричитала, шаркая ногами по полу.
– Тише, бабуся, тише. Мы с Андреем беглые.
Трясущимися руками Агафья отыскала в темноте внука, обняла его, заплакала навзрыд.
– Бабуся, а мама где?
Агафья долго ничего не могла сказать: душили слезы.
– Мать с Маришкой в бане живут, а я тут умереть хочу, в своем доме… Стегали нас с матерью, Максимушка…
У Максима закружилось в голове, во рту стало сухо. Он уткнулся лицом в плечо бабушки, готовый разрыдаться.
– Максим, нам укрыться где-нибудь надо, – с тревогой в голосе напомнил Андрей.
Максим обеспокоенно затоптался на месте, потом сказал:
– Веди нас, бабуся. Веди куда-нибудь. Прихватят нас – несдобровать никому.
Агафья поняла, чего хочет от нее внук.
– О господи, куда же вас девать-то, родненькие? – запричитала она и, взяв Максима за руку, пошла во двор.
Огородом, а потом закоулками она вывела их к речке и велела в кустарнике переждать.
– Ваше счастье – матери одни в бане, – заговорила Агафья, вернувшись к кустарнику. – Девчонки у Поярковых в овине ночуют. Им про вас ни гугу!
Анна и Зотиха стояли посреди бани, настороженные и неподвижные. Тусклый, чадящий ночник, горевший в углу на табуретке, освещал их неровным, дрожащим светом. На полу в беспорядке валялись узлы с бельем, одежей, в деревянных шайках лежала посуда, тут же стояли медные пузатые самовары. Единственное маленькое оконце было заткнуто подушкой. Пахло пережженным кирпичом и прелыми вениками.
– Кормить их, бабы, скорее надо, – пропуская вперед себя Максима и Андрея, сказала Агафья.
– Сынок мой, вот до чего мы дожили! – с болью проговорила Анна.
Зотиха обняла Андрея, обливаясь слезами и приговаривая что-то жалобное.
То, что мать не заплакала, удивило Максима. Она стояла в углу, и что-то угловатое и резкое было во всем ее облике.
«Переменилась мамка. Раньше-то сильно любила поплакать», – подумал Максим.
– Хватит тебе, Нелида, хватит! Давай их кормить станем. Рассвет скоро, – сказала Анна.
Они засуетились возле каменки, в которой жарким светом переливались, как золотые самородки, крупные угли.
Не прошло и получаса, а матери уже знали, какой длинный и рискованный путь совершили их сыновья. В свою очередь и они рассказали про горькую свою долю. Долго каратели щадили дом дочери Евдокима Юткина. Но когда прошел слух, что Матвей возглавил таежную армию партизан, подручные штабс-капитана Ерунды ворвались к Анне, все поломали, порубили шашками корову, кур, поросенка, хотели жечь двор, да неожиданно вступился Демьян Штычков, уговорил пока не делать этого. Каратели похлестали баб плетьми и ушли, но надолго ли?
В разговорах ночь миновала незаметно. Агафья вышла на улицу и, возвратившись, сказала:
– Бабы, светать скоро будет. Думайте, куда нам девать их.
Анна и Зотиха стали рассуждать, где можно спрятать сыновей. Максим и Андрей сидели, умолкнув. В бане было тепло и, как им казалось, уютно. От сытной еды клонило в сон. Ноги словно одеревенели, и все тело ныло немой болью. Свалиться бы тут же, где сидишь, и уснуть.
Сердобольная Зотиха, то и дело сокрушенно поглядывая на своего сына, предложила укрыть ребят в бане под полками. Агафья хотела возразить, но вид у ребят был такой измученный, что она тоже сжалилась и поддакнула Зотихе.
– Нет, Нелида, тут они не останутся. Не затем столько горя перемыкали, чтоб Ерунде на веревку попасть, – проговорила Анна.
– А куда ты денешь их? – спросила Зотиха.
– На поля уведу, в стогу спрячу. Все равно им не житье тут, к мужикам в тайгу надо пробираться, – твердо сказала Анна.
«Опять идти! Безжалостной стала мамка», – шевельнулось в голове у Максима, изнемогавшего от усталости.
Переодевшись в полушубки, захватив с собою хлеб, лук, испеченную в золе картошку, Максим и Андрей вышли вслед за Анной.