Чтение онлайн

Пописать на Лазаря было бы очень полезно. Удар топора пришёлся вскользь, причём не по рёбрам, а по бедру — парень в последний момент инстинктивно пытался закрыться ногой.

Распорол на Лазаре штаны — наружного кровотечения нет, топор лёг плашмя, но… Похоже — кость раздроблена… Боли ещё не чувствует, но стоять не может…

Ё! Мать! Чудом успел пригнуться! Какая сука копья в меня кидает?!

А ты думал, Ванечка, ты один такой умный? Насчёт того, что выбивать «братьев милосердия» — очень увлекательное занятие?

Из устья спуска, шагах в двадцати от нас, начали вываливаться на берег группы разодранной туземной пехоты. Судя по «канотье» — мари. И нахрена вам было с устья Ветлуги лезть в устье Оки? За-ради красивых тряпок?

С другой стороны, у береговой стены торчали две испуганных мордашки парней из нашей хоругви. Они спускались за нами следом, но передумали. Прижались чуть выше к обрыву и сидят там на корточках. Как птенчики.

– Вы! Там! Сюда! Живо! Копья! Кафтан! Проколоть! Вдеть! Боярича… Осторож-ж-жно! Мать! Ремнями к носилкам примотать! Хватай задние концы! Сухан — передние. Мягче! Мать! Боярича — наверх. К богородице — там лекарь должен быть. Сухан, командуй! Вперёд! Я — следом!

Думаете — это из меня героизм попёр? Типа: ценой собственной жизни прикрывая отход боевых товарищей, спасая раненного командира… А что — похоже? Ну, извините.

Всё просто и очевидно: от парней толку в бою… немного. Сухан — единственный по настоящему здоровый мужик, который сможет вылезти наверх с грузом. Если даже ребятишки отвалятся — он и один вытащит. А то и ребятишек вытянет за компанию. Он же такой трактор… Я ж знаю! Я ж сам его тренировал!

Было бы во мне мощи побольше — сам бы, в первых рядах… А убираться отсюда надо быстро. Потому что из устья того, что позднее назовут Похвалихинский съезд, валит вражья пехота. И густеет на глазах. А подняться по тому месту, откуда мы свалились… Нет, с носилками не получится. Тогда убираемся вперёд, там должен быть ещё… Как же его… А, Почтовый съезд. Там и поднимемся. Если сзади не догонят и не… не зарежут.

– Сухан! Топоры — за пояс, концы — в руки! Вперёд! Я прикрываю.

– Нет.

– Я тебе, зомбятина ходячая, покажу «нет»! Шкуру спущу! Бегом! Стоять!

Понимаю: его душа у меня в пальце, палец на шее. Голову мою срубят, костяшку заберут, его душа в чужие руки попадёт. Нехорошо.

Пришлось втыкать «огрызки» в песок, выскрёбывать гайтан с пальцем из-под кафтана, из-под бармицы, через мисюрку…

– На, держи твою душу.

– Нет.

– Твою в бога душу мать едрить еловиной через коромысло! На время. Только поносить. Сберечь моё имущество. Ну!

Сухан осторожно убрал костяной палец с собственной душой за пазуху, не обращая внимания на ошарашенные взгляды наших бойцов, внимательно осмотрел стену берегового обрыва над нами, подхватил концы носилок с Лазарем, затихшего в ошеломлении от наглядности подтверждения «зомбячности» моего слуги…

Так-то все слышали, но вот собственными глазами костяшку с душой человеческой увидать…

И попёр вперёд. «Пристяжные» едва успели ухватиться за концы палок со своей стороны.

Я отпустил их шагов на пять, внимательно осмотрелся, и двинулся следом. Чего мне тут оставаться? Героизмом мучиться в одиночку?

Мы уже пробежали метров пятнадцать, когда сверху снова посыпались… разные чудаки. Как и большинство предшественников, они вопили и махали. Руками, палками и железяками.

Какая-то туша сшибла меня в бок, я снова скатился вниз, к подножию обрыва. Очень неудачно: лицом в землю.

Какой-то… слонопотам оказался у меня на спине. И принялся, утробно трубя, молотить кулаком меня по затылку.

Странно: не оружием молотит — кулаком. Лопух какой-то?

Умирать от руки «лопуха» показалось мне стыдно. Я извернулся и вывернулся. Мужик свалился на бок и, тяжко дыша, тупо уставился на остриё моего «огрызка» у своего глаза.

– Илья?! Твою мать! Ты чего не видишь — кого молотишь?!

Это был один из моих недавних «со-ведёрников» — ильёв муромцев.

– Эта… ну… во блин… не признал… извини.

Я всегда говорил, что «с людьми надо жить». Ну, там, пить, есть и… и прочее. А то — голову оторвут. Или, как тут — вобьют в землю по… по самые гланды. Просто от восторга победы.

Илья Муромец отдышался, высморкался, вытряс из бороды и из-за ушей песок, подобрал из валяющегося вокруг топор.

– Вот же… хрень. Лёгкий — не ударить нормально. Как же они ими…?

Тут на нас снова накатила мордва толпой. Сразу — и сверху, и сбоку. И мы побежали он них по бережку вперёд. Отмахиваясь от случайно приближающихся к нам групп противника, присоединяя и теряя одиночек и мелкие группы соратников.

Только позже я понял, что Боголюбский переиграл Ибрагима вчистую. Практически на всех этапах.

Не имея изначально стратегической инициативы — противник начал первым. Существенно уступая в численности армии. Не имея возможности опереться на подготовленные укрепления. Без поддержки местного населения…

«Чем дальше командир от линии боя, тем раньше принимает он значимые решения, тем выше цена ошибки».

Андрей выиграл и Бряхимовский бой, и вообще всю кампанию в тот день, когда наши лодейки прошли мимо устья Нерли Волжской. Эта новость сбила мысли у эмира и его окружения. Сразу вспомнили поход Долгорукого, когда русские рати шли по Волге. Но Долгорукий-то сидел в Ростове, а Боголюбский — во Владимире!

Булгары посчитали эту разницу — мелочью: «эти русские вечно там с место на место перескакивают. Как вши голодные. Княжество-то — то же самое».

Конечно, о нашем повороте в Которосль, в Бряхимове знали. Но эта речка имеет здесь смысл рокады. Дойдут русские до Ростова, отпразднуют Пасху и, усилившись и умножившись, покатятся быстренько назад. Вниз-то по течению грести легче. А русские-то гяуры — такие ленивые!

Разведка булгар, составленная преимущественно из местных мери, выдвинулась на полста вёрст выше по Волге к Городцу и донесла о подходе русской эскадры.

Новгородские ушкуи на Волге хорошо и очень неприятно знакомы. Их количество было преувеличено. Многократно претерпевшие разнообразных бедствий от таких корабликов местные меряне, просто не могли назвать точное число, не удвоив и не утроив его. «У страха глаза велики».