Страшись Темноты
Шрифт:
— Детка, ты меня балуешь. Ты же знаешь, что мне не совсем не нужно подобной красоты.
Да, но, будучи ребенком, Ник много раз слышал, как она плакала по ночам, потому что не могла позволить для него ничего лучше их обшарпанной съемной комнатушки, потому что единственной доступной ей работой был стриптиз. «Мой малыш заслуживает гораздо большего». А в это самое время ее родители жили в хорошем доме в Кеннере и деньгами могли топить камин. Но они отказались от нее, как только она забеременела им. Его мать пожертвовала всем, чтобы сохранить своего сына, свое достоинство и будущее. И хотя Шериз рыдала по ночам, не имея возможности дать ему то, что по ее мнению должен был иметь мальчик, днем она становилась лучшей мамой, которую только можно себе представить.
С самого первого его дня, они всегда были вместе против этого мира.
— Ты всегда заботилась обо мне, мам. Теперь пришел мой черед. И я дарю тебе большой дом, потому что однажды собираюсь наполнить его твоими внуками.
Ник вздрогнул и мог поклясться в том, что ветер донес до него смех, с которым она зашла в дом, чтобы осмотреться. И когда он стоял, не в силах двинуться, дождь полил с небес, словно пытаясь вымочить его до нитки.
Он обнаружил свою мать мертвой в том самом кресле…
Неослабевающая боль и горе раздирали его стальными когтями. Вспарывая каждую его частичку.
Как она могла покинуть его вот так? Ей разорвали горло, осушив тело. Шериз была всем, что он, когда-либо имел.
«Я могу помочь тебе отомстить».
Это было обещание Страйкера. Властелин Даймонов сказал, что если Ник будет снабжать его информацией об Ашероне, других Темных Охотниках и Оруженосцах, служащих им, тогда он даст ему силы, необходимые для того, чтобы убить Эша.
Это все, чего хотел Ник.
Потом он услышал голос Ашерона в голове: «Знаешь Ник, я завидую тому, что у тебя такая мать. Она потрясающая леди. Нет ничего, что я не сделал бы ради нее».
— Почему ты позволил ей умереть, Эш? — зарычал он. — Черт бы тебя побрал! — Но в глубине души он знал, кого на самом деле следует винить за все, и это ранило еще сильнее. Если бы только он был лучшим сыном. Лучшим другом. Ничего из этого не произошло бы.
Он сам подписался на жизнь в мире, где опасность была неотъемлемой частью. Скажи он матери всю правду, Шериз не пошла бы домой с Даймоном той ночью. Она была бы в безопасности. Ее убили из-за него, и эта правда ранила до самой глубины существа.
Не в силах выносить этого, Ник заставил себя подойти к кодовой панели на воротах и набрать номер. Он почти ожидал, что устройство не будет работать, но дверь открылась.
Он остановился у петуний, которые Шериз посадила в огромном вазоне рядом с задней дверью, и подвинул его, чтобы достать запасной ключ.
Все осталось таким же, как в те времена, когда он был человеком…Только теперь все было по-другому. Желудок Ника сжался, когда он открыл дверь и вошел в дом.
Его друг Кил сказал, что дом был слегка поврежден во время Катрины, но его восстановили. Нужно было отдать ему должное — все выглядело нетронутым. Не считая отсутствия матери, все было как всегда.
«О, Ники, смотри! Это же один из тех автоматов для переработки мусора. Никогда не думала, что у меня будет нечто подобное. А эта облицовка на стенах. Это что, итальянский мрамор?»
Он взглянул вправо, где располагался духовой шкаф с мраморной столешницей. «Мам, для тебя все самое лучшее!»
«О, ты меня испортишь, детка. Ты — единственная правильная вещь, которую я сделала в жизни. Я не знаю, почему Бог был так добр, что послал мне тебя, но я рада, что он так сделал».
Но Ник Готье не был посланцем небес. Также как и бесполезный ублюдок, породивший его и сбежавший, он был порождением ада.
Ник поставил чемодан у двери и положил ключ на столик. В последний раз, когда он был здесь, он звал мать. Выкрикивал ее имя, метаясь по дому, пытаясь найти ее.
И обнаружил наверху.
Против воли, ноги сами привели его туда. Ник стоял в дверях, глядя на любимое кресло матери. Он все еще мысленно видел ее безжизненное тело. Но в реальности не осталось ни единого напоминания о ее смерти…
Или его собственной. Прямо с этого самого места он воззвал к греческой богине Артемиде, прося ее сделать его Темным Охотником. Когда она отказала, сказав, что он должен сначала умереть, Ник вышиб себе мозги прямо на ее глазах.
Страшась реакции Ашерона на его смерть, Артемида сделала Готье бессмертным и оставила на лице свою метку, изображающую лук и стрелы, однако он не принадлежал к ее армии, защищающей человечество. Его силы были больше. Он мог выходить на свет.
А теперь он поделился силами со Страйкером…
Ник нахмурился, увидев полупустую банку Коки на столике. Его мать никогда не пила обычную Коку, только диетическую, и он никогда бы не посмел оставить напиток в ее священном убежище.
Кто-то еще был в доме, и поскольку там же лежала сегодняшняя газета, Ник решил, что некто самовольно поселился в особняке.
В его доме.
Ярость пронзила его. Кто посмел?
Жаждая крови, Ник пронесся по комнатам, но все они были пусты, не являя ни единого признака того, что кто-то хозяйничает тут.
— Отлично, — прорычал он. — Я с тобой потом разберусь.
Сначала он хотел навестить маму. Ник вздрогнул. Он не был на кладбище с тех самых пор, как умер его беспутный отец. Несмотря на то, что он проходил через кладбище Святого Луи каждый день, это было не то место, где можно провести много времени. Оно напоминало ему об отце и банде, с которой он когда-то ошивался. Банде, которая грабила туристов, осмелившихся зайти на кладбище в одиночку.
Но он пойдет туда, чтобы навестить мать. Он не был на похоронах. Самое малое, что он мог сейчас сделать, это дать ей знать, что все еще скучает по ней.
С тяжелым сердцем Ник прошел несколько кварталов, отделяющих его дом от Бэйзин-стрит, и ступил через каменный вход кладбища Святого Луи. Дождь уже прекратился, как это часто бывало в Новом Орлеане. Теперь снова стало удушающее жарко.
Поскольку было утро, кованые ворота были открыты и удерживались цепями. Высшие силы позволили ему избежать проклятья Темных Охотников и Даймонов — также как и Эш он мог выходить днем, и, в отличие от других Темных Охотников, мог зайти на кладбище, не опасаясь быть захваченным одной из неуспокоенных душ, населяющих это место.