Страх
Шрифт:
– Какие анекдоты вы еще рассказывали и кому?
Вадим пожал плечами.
– Я? Анекдоты? Никому я их не рассказывал.
– Вы хотите меня убедить, что в своей жизни не знали ни одного анекдота, кроме этого? В этом вы хотите меня убедить?
– Нет, я, конечно, в своей жизни слышал разные анекдоты, но я их никому не рассказывал.
– Что же вы слышали?
– Не помню. Во всяком случае, не политические.
– А какие?
– Просто бытовые…
– Марасевич! Вы хотите мне доказать, что я дурачок? Я не дурачок, и не считайте меня дурачком…
Он опять палачески прищурился и злобно сказал, не сказал даже, прошипел:
– Тут вообще дураков нет.
Он вдруг показался Вадиму ненормальным. И ему стало еще страшней – от сумасшедшего всего можно ожидать.
– Но я не могу припомнить, – пробормотал Вадим…
– Не можете припомнить, – с ненавистью глядя на Вадима, произнес Альтман, – а кто будет за вас вспоминать? Я? Тогда садитесь на мое место, а я сяду на ваше. – Он встал. – Ну, садитесь, садитесь, – показал рукой, – проходи, садись!
Вадим помертвел от страха, этот сумасшедший сейчас его убьет, пристрелит из пистолета, пристегнутого к ремню.
Альтман сел так же неожиданно, как и встал. Опять помолчал, задумчиво и грустно глядя в угол, потом вдруг спросил:
– В Союзе писателей рассказывают анекдоты?
– Наверно, рассказывают.
– Отвечайте точно: рассказывают или не рассказывают? Не «наверно», а точно.
– В Союзе писателей сотни людей.
– Я не спрашиваю, сколько в Союзе писателей людей, я спрашиваю: рассказывают ли они анекдоты?
– Кто-то наверняка рассказывает.
– Кто эти «кто-то»?
– Я не могу назвать конкретных лиц…
– «Не могу»?! – Альтман скривил рот в злобной усмешке. – Скажите «не хочу»… На одном анекдоте попались, его вы помните, а попадетесь на другом, и другие вспомните, только поздно будет. Хорошо! Панкратова Александра Павловича знаете?
– Панкратова? Ах да, Саша Панкратов, конечно, знал, мы с ним учились вместе в школе.
– Вы знаете, где он сейчас?
– Он арестован, выслан. В Сибирь, кажется.
– От кого вы это знаете?
– То есть как, – растерялся Вадим, – мы с ним жили на одной улице, учились в одной школе, все это знали.
– Нет, вы действительно считаете меня дураком, – сказал Альтман, – хотите меня убедить, что вся улица только и говорит об аресте Панкратова Александра Павловича. Хотите меня убедить, что по-прежнему ходите в школу и там тоже только и разговоров, что об аресте Панкратова… Так?
– Я встречался с одноклассниками на Арбате, и они мне сказали, что Саша Панкратов арестован.
– И это все?
– То есть?
– Что «то есть», что «то есть»! – опять взорвался Альтман. – Я спрашиваю вас русским языком – это все, что вы знаете о деле Панкратова?
– Я вообще ничего не знаю о его деле. Я знаю, что он был арестован, а за что, не знаю.
– Не знаете?! Ничего не знаете! Знаете только один анекдот, за всю жизнь рассказали только один анекдот!
Альтман замолчал, опять долгая пауза и неожиданный вопрос:
– Вы писали письмо в защиту Панкратова?
– Письмо, – растерялся Вадим, – письмо…
– Да, «письмо», «письмо», – опять скривился Альтман, – письмо в защиту Панкратова вы писали?
Вадим вспомнил столовую Лены Будягиной, где они сидели, когда Нина предлагала написать письмо в защиту Саши, вспомнил Лену, и Нину, и Максима… Сашу арестовали два года назад, Вадим уже забыл о нем.
– Видите ли, – неуверенно начал он, – когда арестовали Сашу Панкратова, я был в гостях у своей одноклассницы Лены Будягиной, там был еще кто-то из наших одноклассников.
– Кто?! – перебил его Альтман. – Кто конкретно? Говорите конкретно, Марасевич, не виляйте, не заставляйте меня выуживать из вас показания. Вы своего парикмахера почти год вспоминали, думаете, и дальше так будет? Нет, мы вам на каждую фамилию года не дадим, у нас есть способ заставить вас вспоминать быстрее. У нас есть такие средства. И первое средство – оставить вас здесь. Здесь, в камере, вы будете быстрее вспоминать.
Вадим перевел дыхание, у него дрожали руки, голову будто стиснуло обручем.
– Ну, – вдруг тихо и спокойно проговорил Альтман, – будете говорить?
– У Лены был я, Нина Иванова и Максим Костин, все мы одноклассники…
Альтман записал фамилии на бумажке.
– Говорили о Саше Панкратове. Нина Иванова предложила написать заявление в ОГПУ о том, что мы знаем Сашу Панкратова как честного комсомольца. Я возразил, сказал, что Сашу Панкратова мы знали как хорошего комсомольца в школе, а с тех пор прошло шесть лет и он мог измениться. Лена Будягина…
– Хорошо, хорошо, – нетерпеливо перебил его Альтман, – хватит! В общем, обсуждали вопрос, как защитить осужденного контрреволюционера. Так ведь? Как вы думаете: если Панкратова осудили по 58-й статье, значит, он контрреволюционер или нет?
Вадим мог бы сказать, что тогда Саша еще не был осужден, только арестован и они не знали, какую статью ему предъявят, и он, Вадим, действительно возражал Нине. Но он боялся противоречить Альтману, боялся, что тот опять взбесится, и покорно согласился.
– Да, конечно, если Панкратова осудили как контрреволюционера, значит, он контрреволюционер, это несомненно.
– А вы хотели защитить контрреволюционера.
– Но я лично…
– Что «я лично», «я лично»… Меня не интересует, что говорил каждый из вас в отдельности. Для меня важен факт: вы собрались, четыре человека, то есть группа, и обсуждали вопрос, как помочь арестованному контрреволюционеру. Собирались послать письмо в его защиту. Послали?