Страх
Шрифт:
– Егорыч, – сказала Люда гардеробщику, – получай жильца.
Гардеробщик протянул Саше руку:
– Алексей Егорович.
– Мне Люда сказала про условия. Вот, – он протянул Егорычу пятнадцать рублей, – сегодня можно переехать?
– Убраться бы надо, – ответил Егорыч, пряча деньги.
– Он съездит на вокзал в камеру хранения за чемоданом, а бабка пока уберется, – сказала Люда.
Саша вернулся к столу.
– Прикончили. – Глеб приоткрыл портфель, показывая пустые бутылки. – Как, дорогуша, добавим, время еще есть, магазин открыт?
– Магазин открыт, а мы закрываемся, – возразила Люда, – две бутылки умяли, хватит, хороши будете. – Она положила на стол счет.
Саша расплатился.
Все поднялись.
– Леонид, – попросила Люда, – отведи Сашу на квартиру.
Они вышли из кафе. Хомутов пошел домой, Леонид и Глеб привели Сашу к дому, где ему предстояло жить. Спустились в полуподвал, всего пять ступенек, дверь открыла старушка, ее лица при свете тусклой лампочки Саша не разглядел.
– Принимай жильца, Матвеевна, – сказал Леонид.
– А-а, Леонид Петрович, проходите.
Они очутились в большой комнате, разделенной пополам фанерной перегородкой, ветхая занавеска заменяла дверь. Низкие грязные потолки, развалившаяся мебель, грязь, запущенность, запах кухни, плита стояла в первой половине комнаты – малопривлекательно, конечно, но все-таки жилье.
– Да-а, – протянул Глеб, – отель «Люкс»…
Хозяйка показала на кушетку в задней комнате:
– Здесь будете спать, тут вам и столик, вот, пожалуйста, табуретки, еще принесу из сарая, если понадобится. А это, – она кивнула на какую-то рухлядь, – уберу. Подмету, все чисто будет.
– Хорошо, – сказал Саша, – я сейчас съезжу, привезу чемодан, а вы пока приберите.
– Задаточек бы, – пробормотала старуха, не глядя на Сашу.
– Задаток я отдал Алексею Егоровичу.
Старуха выразила недовольство.
– А почто ему отдали? Глаза заливать. Кормят его там, зачем ему деньги? Мне отдавайте, вот как Леонид Петрович отдавал.
– Хорошо, – сказал Саша, – буду отдавать вам.
Вышли на улицу. Саша распрощался с Глебом и Леонидом, поехал на вокзал, получил свой чемодан, вернулся.
Егорыч уже был дома.
– Спокойной ночи, – сказал Саша, проходя на свою половину.
– Спите спокойно, – ответили хозяева.
На кушетке лежали подушка и грубое солдатское одеяло. Ни простыни, ни наволочки, придется, значит, покупать.
Саша разделся, погасил свет, лег на кушетку, прикрылся одеялом, оно кусалось, но ничего, уснул почти мгновенно.
В воскресенье мама ждала его звонка, до этого следовало позвонить Варе. Он заказал ее телефон.
– Алло…
Он сразу узнал ее голос.
– Здравствуй, Варенька, это я, Саша, ты хорошо слышишь меня?
– Да, да, хорошо, прекрасно, – торопливо ответила она, словно боялась, что их могут разъединить, – что у тебя?
Ее голос рвал ему сердце.
– У меня все в порядке, работаю на автобазе шофером.
– Я так жалею, что мы не повидались с тобой, когда ты был в Москве.
– Да, жалко. Но ты, наверное, знаешь, тебе, наверное, мама говорила, какие у меня дела с Москвой.
– Да, конечно, я все знаю. Но до Калинина близко, я могла бы приехать к тебе.
Этого Саша никак не ожидал, не нашелся, что ответить. Но отвечать надо.
– Видишь ли… У меня еще нет жилья.
– Ну хотя бы просто посидеть на вокзале. Я узнавала, из Москвы есть утренний поезд, а из Калинина – вечерний.
– Это исключено, – сказал Саша, – днем я на работе, бывают и дальние рейсы, кстати, посылают и в Москву, я предупрежу маму, а ты оставь ей свой служебный телефон, тогда и увидимся.
Она молчала.
– Алло, алло! Варя, ты куда-то пропала.
Он едва слышал ее голос, и ему казалось, что это потому, что плохо работает телефон.
– Да, – сказала она наконец.
– Вот теперь хорошо. Как приеду в Москву, так позвоню и встретимся. Ладно? Ты с мамой подъедешь к тому месту, где я буду грузиться.
В трубке раздался голос телефонистки:
– Ваше время кончается.
– Минутку, минутку! Варя, ты все поняла?
Упавшим голосом она спросила:
– Ты мне больше ничего не хочешь сказать, Саша?
Он не успел ответить.
В трубке опять раздался голос телефонистки:
– Ваше время истекло.
11
Саша не ответил на ее вопрос, ему нечего сказать, уклонился даже от встречи. Не может простить ей Костю. Ничего не знал о нем и вот – как обухом по голове. Да, о Косте она не писала, а что вообще она ему писала? Ничего особенного. И он не писал ей ничего особенного. Все читалось между строк, все было понятно только им двоим. Саша любил ее, она чувствовала это, она не обманывалась. Она помнит встречу Нового года, «Арбатский подвальчик», как он смотрел на нее – такое не забывается, и тюремные очереди тоже не забываются. Ведь в каждом письме писала: «ждем тебя», ждем.
Отчаяние охватывало ее. Ну зачем Софья Александровна рассказала про Костю? Неужели не понимала, что она любит Сашу? Теперь все рухнуло. Из-за чего? Костя… Боже мой! Такая ерунда! Она была тогда девочкой, металась, ее потрясло, как обреченно шагал Саша между конвоирами, он показался ей жалким, покорным, все было так ужасно, так мрачно, она искала выхода из этого мрака, искала независимости, думала, Костя может ее дать, и пошла за ним, дура. Это был ее протест против всего, что творилось вокруг, против того, что произошло с Сашей.