Страх
Шрифт:
Межинский поздоровался виноватым голосом. Они уже разговаривали по телефону сразу после возвращения лодки в Тюленью губу. Тогда генерал ощущался усталым и раздраженным, и только в конце беседы, когда узнал, что Тулаев потерял зрение и самостоятельно вернуться в Москву не сможет, скомкал служебный тон разговора, выразил сочувствие и торопливо попрощался.
– Мой человек уже вылетел в Мурманск, - объяснял он теперь Тулаеву. К вечеру будет у тебя. У него два билета на Москву. Здесь я уже договорился. Ляжешь в клинику Федорова. Они мне объяснили, что так, заочно, диагноз поставить нельзя.
– Понятно, - самым расхожим флотским словом ответил
Тулаев.
Здесь, на севере, если нечего было сказать, то говорили: "Понятно". Вроде как произнес слово, а вроде как и не произносил.
– Президент дал указание представить тебя к Герою. Бумаги я уже отправил по инстанции.
– Понятно.
– Четверику я тоже послал. На орден Мужества.
– А кто это?
– Капитан. Он взял Зака.
Тулаев почувствовал себя смущенно. Он впервые услышал фамилию еще одного оперативника отдела "Т", а это напоминало ознакомление с секретом, который ему не положено знать. Дурацкое "Понятно" в ответ уже не годилось, а сказать что-нибудь в адрес Четверика он не мог, потому что это был бы, скорее всего, вопрос, а значит, стремление узнать еще больше секретов.
– Он тоже чуть не погиб, - первым после паузы подал голос все-таки Межинский.
– Но зато террорист номер один у нас в руках.
– Значит, он в Москве был?
– Скорее, в Подмосковье. Но взяли его на Можайке. Он проехал мимо связной точки - горящего окна - на Кутузовке в сторону от центра.
– Окна?
– удивился Тулаев.
– Да, окна. Ему этим окном сигнализировали, что Миус с дружками и двести миллионов долларов улетели на ТУ в сторону Латинской Америки...
– Они... улетели?
– ошарашенно спросил Тулаев.
В самые трудные минуты на лодке, когда он крепил гранаты на уязвимые точки люка в центральный пост, и будущее выглядело совершенно неопределенным, он не мог себе даже представить, что Кремль пойдет на такие уступки террористам. Неужели после Буденновска и Кизляра мы научились только потакать бандитам? Неужели слабость стала главной чертой Государства Российского?
– Я обманул их, - с плохо скрываемой гордостью сказал Межинский.
– Посадили самолет на ближайшем аэродроме в России?
– Нет, я сделал инсценировку. Настоящие Миус, Наждак и Цыпленок остались в камере. Их роли играли похожие на них люди. Связной Зака, который наблюдал из здания аэропорта за ними, даже если он знал кого-то из них в лицо, не мог досконально разглядеть все с такой дистанции. А уж когда привезли на инкассаторском броневике деньги - а доллары были настоящими - у него не должно было остаться никаких сомнений.
– Круто, - по-современному отреагировал Тулаев.
– Да-а, сейчас выглядит круто. А если бы ты знал, каких трудов мне стоило уговорить президента на такой трюк! Я ждал минуты, когда задержат катер, с которого они посылали генштабовский сигнал на лодку для пуска. А когда доложили, что он обезоружен, я вздохнул с облегчением...
– Они запустили бы и без катера, - неохотно произнес Тулаев.
– Ты серьезно?
– Да... Один из убитых мог соединить блоки пуска напрямую. Без генштабовских кодов...
– А моряки меня уверяли...
– Виктор Иванович, может, не надо мне Героя? С этим... Дрожжиным я все-таки дал промах. Ведь у меня был момент в базе, когда я увидел, что он - левша...
– Это имело отношение к следствию?
– А помните, надпись на бумажке Зака - "Он - Лев."?
Помните? Мы еще тогда посчитали, что это имя предполагаемого
однокашника Миуса, но потом выяснили, что ни одного Льва на
его курсе не было...
– Что-то припоминаю...
– Так вот "Лев." - это было всего лишь сокращение от слова "левша", а буква "л" случайно оказалась чуть крупнее двух других. Или воровка такой ее запомнила, а мы поверили ей и приняли букву за прописную.
– А этот... Дрожжин - левша?
– Совершенно точно. А Комаров - правша, то есть самый
обычный человек.
– М-да... Но про Героя ты зря... Не надо так...
Тулаев больше спорить не стал. Во-первых, с начальниками спорить вообще бесполезно, а, во-вторых, сбоку опять прощебетал пионерский голосочек:
– Товарищ Ту-улаев, к вам врач на осмотр пришел.
Межинский, скорее всего, тоже услышал уведомление медсестры, потому что затягивать разговор не стал.
– Только это... Саша, - в конце загадочно помялся он.
Об этом чэ-пэ журналисты до сих пор не пронюхали. Я уже кое-какие меры принял. Но ты тоже учти: информация о теракте пока засекречена...
– Вы думаете, журналисты ничего не узнают?
– Са-ашенька, - с иронией протянул Межинский, - у нас в стране журналисты узнают только то, что им сообщают властные структуры. Неужели ты не заметил, что больше половины новостей по телевизору - это отчеты с брифингов и пресс-конференций? А если власти промолчат, то и пресса не догадается...
30
От врача пахло старой пепельницей. Ходил он неслышно и легко, будто и сам состоял только из табачного дыма. Зато когда запах пепельницы становился сильнее слева, Тулаев твердо знал, что именно туда, влево, ушел доктор. А когда справа, то, соответственно, наоборот. Сейчас тяжелое сигарное дыхание овевало лицо Тулаева прямо, и именно оттуда донесся чуть хрипловатый бывалый голос:
– Ну что, третьи сутки пошли? Давай-ка проверим. Сними с него повязку...
Спичечные пальчики медсестры пощекотали затылок Тулаева, с век исчезла повязка, и им сразу стало холодно.
– Та-ак... А теперь медленно откройте, - табачными волнами накатил по лицу доктор.
От запаха закружилась голова, и он распахнул глаза, чтобы побыстрее избавиться от мутнинки. Распахнул - и чуть не вскрикнул: вместо черноты в них стоял белесый туман, а внутри тумана обволакиваемые им качались белые, синие, зеленые пятна. Но не яркие, не сочные краски, а похожие на разбавленную акварель.