Чтение онлайн

— Ну и зараза, — процедил Русинов.

— Кто — зараза? — спросила она.

— Ваша жидкость...

— Зато как горит — посмотрите! — восхищенно проговорила она и подожгла спичкой остатки жидкости в миске. Огня почти не было видно, а лицо обжигал сильный жар. Ольга оставила миску на топчане и приказала:

— Смотрите на огонь!

Он и так смотрел, потому что больше смотреть было некуда. Едва заметное голубоватое пламя, охватив всю миску, сжималось в тонкий и высокий протуберанец.

— Смотрите только на огонь! — еще раз предупредила Ольга, стоя где-то сзади.

Он рассмотрел, что горит не сама жидкость, а ее испарение: между миской и пламенем был просвет. Ему хотелось обернуться и глянуть, что там делает над ним невидимая Ольга, но, распятый, сумел лишь чуть шевельнуть головой внутри шлема.

— Лежать! — напряженным и властным голосом приказала она.

И тут Русинов понял, что огонь горит и на его спине! Ольга не шутила: сильный жар палил затылок, касался бедер и доставал икры ног. Спину и все суставы начинало коробить, тянуть, словно его облепили банками, расслабленные мышцы отрывало от костей. Но потом он ощутил, что все тело — кости, суставы и мягкие ткани — теряет чувствительность, чужеет, а глаза начинают закрываться и дрема медленно заволакивает сознание.

— Не спать! — крикнула она резким, незнакомым голосом, хотя никак не могла видеть его лица и глаз. Русинов внутренне встрепенулся, расширил глаза. Он понял, что подчиняется ее воле и делает это помимо своего желания, потому что нестерпимо хотелось спать.

— Смотрите на огонь!

На спине полыхал пожар, и стены предбанника озарялись голубым мерцающим светом. «Валькирия! — воскликнул про себя Русинов. — Она Валькирия! Карна!»

— Лежите спокойно, — проговорила она. — Я выжгла все ваши недуги.

Огонь начал меркнуть, мигая, как догорающая свеча. Затем и вовсе угас, в предбаннике снова воцарился полумрак. Только еще небольшой язычок тлел в миске перед глазами, однако и он скоро оторвался и растворился в воздухе. Ольга присела в изголовье, взяла его безвольную руку, положила себе на плечо и стала измерять давление. Он смотрел в ее чистое, белевшее в сумерках лицо, обрамленное тугой белой косынкой, и пытался поймать взгляд.

— Нормально, — наконец сказала она и подняла глаза. — Сейчас будем разгружаться. Без единого ожога обошлось... Себе вот только запястье опалила.

Ольга сняла по одному траку с каждой растяжки и смочила водой пересохшие губы. И вдруг улыбнулась лукаво:

— Признайтесь, страшно было? Страшно! Все мужчины боятся огня и боли.

Русинов не мог говорить, и не только из-за ремня, сжимающего челюсть: во рту и гортани шуршало от сухости. Она поняла и стала рыться в своей сумке, заглянула на полки.

— Груша куда-то подевалась... Ладно, я вас как птенчика напою.

Достала тонкую прозрачную трубку для переливания крови, вставила ее Русинову между коренных зубов и, набрав в рот воды, влила ему. Он с удовольствием глотал струйку воды и хотел крикнуть — еще, еще! Ольга дала ему лишь три глотка и неожиданно возмутилась:

— Ну хватит! Понравилось!.. Встанете — напьетесь сами.

Он улыбнулся на ее строгость и закрыл глаза. Ольга сняла еще по одному траку и начала осторожно сшелушивать с него засохшую глиняную корочку. Затем принесла из бани ведро теплой воды и мочалку, смыла с него грязь, окатила холодной и накрыла простыней. Русинов почувствовал, что растянутое тело начинает постепенно срастаться по мере того, как снимается груз. И когда его освободили от шлема и ботинок, он хотел вскочить, однако эта Валькирия-костоправша разрешила лишь перевернуться на спину. Он дотянулся до ее руки, и тут, как назло, в предбаннике очутился Петр Григорьевич.

— Не сгорел рыбачок-то наш? — спросил он, усаживаясь рядом с топчаном. — Натерпелся страху?

— В таких руках не страшно, — сказал Русинов. — Вот бы остаться при ней да научиться... На любую черную работу согласен.

— Ноу-хау! — заявила Ольга. — Конкуренты мне не нужны!

— Вот видишь! — развел руками пчеловод. — Это, брат, рынок... Тебе теперь беречься надо недели две-три. Верно?

— Может, и побольше, — откликнулась Ольга, расставляя свои причиндалы по местам. — А потом можно и штангу поднимать.

— Слыхал? — Петр Григорьевич поерзал. — А ты ямы роешь, как экскаватор, валуны корчуешь... Яма-то твоя вся завалилась! Зря копал.

— Как — завалилась? — не поверил Русинов. — Когда?

— Сегодня, — посожалел пчеловод. — Дождь пошел, ну и... Напрасный труд! Ты что искал-то, рыбачок? Камушки?

— Камушки, — признался Русинов, предчувствуя, что наступает важный момент. Заметил, как Ольга, занимаясь своими делами, прислушивается к разговору.

— Могу тебе дать, — вдруг предложил Петр Григорьевич и похлопал его по груди. — Место покажу. Тебя какие интересуют? Зеленые?

— Строительные, обтесанные... Всех цветов!

Он понял, о чем речь, потому что похмыкал, не находя слов, поерзал на скамейке. Значит, где-то видел такие камни!

— Тут близко нету таких, — наконец сообщил пчеловод. — И ты зря землю рыл. Много что есть, а какие тебе надо, не видел.

— А далеко есть?

— Далеко все есть, — многозначительно проговорил Петр Григорьевич. — Я когда место себе искал, вот так же лазил везде, глядел. Пять раз через хребет ходил — туда-сюда... С одной котомкой да удочкой. Поймаю рыбку — съем, не поймаю — так лягу спать. Вот ты, как медведь, зимовал в берлоге? Не зимовал. А я в пещере одну зиму пересидел... — Он ударил себя по коленкам. — Это тебе на Колву надо ехать, в верховья. Там место одно есть, называется Кошгара.

— Кошгара? — Русинов привстал. — Знаю, слышал!

— От кого слышал? — отчего-то насторожился пчеловод.

— От людей.

— Люди тебе наговорят, — отмахнулся он. — Точно никто не знает... Это же тебе не деревня, а лес да горы. Ни дорог, ни указателей. Место так называется. Там, говорят, тесаные камни прямо в речке лежат, из берегов весной вываливаются. Не знаю, правда, нет, но раньше будто даже целые стены видели, прямо из воды поднимаются и стоят. Вот как, брат! Целый подземный город. Не знаю, сейчас осталось что, нет. Река весной уж больно страшная. Вода на двадцать метров поднимается. В моей вон всего на семь, и то как бурлит.