Чтение онлайн

Эти люди пришли теперь к Герману Киферу, чтобы получить очередное пополнение воздуха, который помогал отдыхающим легким бороться с болезнью; и, поскольку каверны были закрыты, процесс выздоровления подвигался вперед верно, хотя и медленно. Они пришли сюда в часы, свободные от работы, которой они могли теперь заниматься, чтобы зарабатывать свой кусок хлеба. Они весело улыбались, когда острие иглы проскакивало у них между ребрами; не переставали улыбаться, когда их грудные клетки наполнялись воздухом, — улыбались и потом, после вдувания… Они хорошо знали, в чем их спасение.

Если все это проделывалось относительно просто и не требовало особых технических приспособлений, то картина, представшая передо мной этажом выше, в операционной комнате, была ужасной, чудовищной… Но эта страшная картина пророчила надежду и спасение больным мужчинам, женщинам и детям. То, что я здесь увидел, не было похоже на хирургию в обычном смысле слова, потому что неизменно сопровождалось таким поразительным успехом. Я дал себе клятву, что хирургический нож никогда меня не коснется, разве что в самом крайнем или несчастном случае, потому что знал, как часто этот нож применяется вслепую, наудачу, и как часто его кровавое столкновение с человеческой машиной кончается печально.

В это утро я стоял у самого операционного стола, наблюдая работу едва ли не лучшей в мире бригады специалистов по грудной хирургии, возглавляемой смелым, самоотверженным человеком, который сделал, вероятно, больше грудных операций, чем любой хирург на свете. Приступили к наркозу. Замечательно было видеть, как при этой операции совершенно исключалось чувство неуверенности, удара вслепую по таившейся внутри больного опасности. Магический глаз икс-лучей руководил рукой, державшей скальпель. Рука мастера грудной хирургии была так же верна, как рука пилота. Хирург посмотрел на лежавшего перед ним спящего больного. Потом он посмотрел на стоявшее в освещенном ящике рентгеновское изображение его легких и грудной клетки. Потом посмотрел на своих помощников — двух широкоплечих, с узкими талиями, молодых людей, напоминавших пару боксеров-легковесов. «Все в порядке, начинаем, давайте, давайте», ворчал хирург, сквозь марлевую маску…

Один момент операции сменялся другим с машинообразной точностью, и при каждом новом моменте хирург не переставал повторять: «прекрасно, давайте, давайте», — все время поглядывая из-за больного на рентгеновский снимок, — и он действовал с такой уверенностью, как будто грудная клетка лежала широко открытой перед его глазами.

В это утро я присутствовал при десяти операциях. Я видел, как эти люди трудились в поте лица над четырьмя тяжелыми больными, которым поочередно делалась ужасная операция удаления ребер; операция начиналась широким взмахом ножа, сразу открывавшим целую сторону задней поверхности грудной клетки. Нужно быть мужчиной, чтобы делать это, и, пожалуй, нужно быть немного мужчиной, чтобы смотреть на это. Но вы знаете, что это нужно и важно, потому что ни один больной не подвергается этой операции, если не обречен на верную гибель. И утешительно еще то, что, когда вы подходите к этим больным на другой день после нанесенного им страшного увечья, они говорят: «нет, доктор, ничего, особенной боли не чувствую». Они говорят еле слышным голосом, они выглядят усталыми, но довольными, и только один из них жалуется, что рука на оперированной стороне как будто онемела… Есть ли в истории человеческой борьбы со смертью что-нибудь более волнующее, чем этот метод, с помощью которого здесь, в Детройте, в больнице Германа Кифера, спасают жизни, возвращают силу и трудоспособность, устраняют опасность заражения других — почти половине этого печального арьергарда человечества, который несколько лет назад вернее верного должен был погибнуть.

Четыре торакопластики, четыре операции удаления ребер закончены. Мастер со своими помощниками-легковесами выходит из операционной, чтобы наскоро затянуться папиросками. Но вот уже снова слышится голос хирурга: «ну, начали, давайте, давайте», — и мы входим в зал, где на шести столах лежат больные, ожидающие небольшой операции на диафрагмальном нерве. Это — массовая продукция жизнеспасения…

Их подкатывают на столах одного за другим, и под местным обезболиванием на шести шеях делаются маленькие разрезы; не успевает кончиться одна операция, как начинается другая, и все это так быстро, что не поспеваешь следить и не знаешь, какой рентгеновский снимок к какому больному относится.

«Давайте, давайте, — говорит хирург. — Не пойму, что с ними творится! Они сегодня не в своей тарелке. Не спите, ребята, давайте, давайте, давайте…»

И шесть операций перерезки диафрагмального нерва, чтобы парализовать диафрагму и поджать больные легкие шести человек, отнимают не более получаса.

Это нечто изумительное! Икс-лучи в этом доме надежды показали много опасных каверн, зиявших по пути в операционную комнату и наглухо закрытых этой простой операцией — при возвращении больного в палату! Иногда получается прямо магический эффект. Это — самый нежный и слабо эффективный из способов поджимания легкого, но благодаря ему шансы на выздоровление многих чахоточных выросли неимоверно. В этой ранней, минимальной стадии болезни, когда пациент еще по-настоящему не знает, что он болен, когда только икс-лучи могут определить начинающуюся разбойничью деятельность ТБ-микробов, выздоровление от этой маленькой операции получается в ста случаях из ста.

А из сотни детройтских жителей, болевших чахоткой в сильно запущенной форме, с открытыми кавернами, по данным обследования, семьдесят четыре были живы пять лет спустя. Некоторые из них совершенно поправились, другие были на пути к полному излечению.

Похоже ли это на историю тех тысячи четырехсот человек, судьбу которых проследил доктор Барнс из Валлум-Лэйка, на когорту страдальцев, лечившихся постельным режимом, из которых через пять лет уцелела лишь маленькая кучка?

Тогда еще не применялись операции поджимания легкого.

В больнице Германа Кифера мне неоднократно говорилось и подчеркивалось, что, независимо от того, какой метод поджимания легкого ни применять, сам больной тоже должен иметь покой. Закрытые оперативным путем каверны заживают так же, как перелом бедра, очень медленно. Если соединить концы сломанного бедра, стянуть их шиной или гипсом и обеспечить полный покой, и если, скажем, через четыре недели икс-лучи покажут начинающийся процесс сращения отломков, то глупо было бы разрешить больному так рано ходить. Тех же правил надо придерживаться и при чахотке, только еще в большей степени, только гораздо дольше. Когда сделано первое, основное, важнейшее мероприятие — закрытие каверны, ТБ-микробы оказываются в плену. Но они еще живы. А затем, с помощью отдыха в постели, — примерно, в течение года, больше едва ли, — организм такого больного с заштопанным легким получает шансы на самоизлечение, на постройку несокрушимых тюремных стен вокруг смертоносного гнезда бацилл.

Армия детройтских чахоточных начинает уже это понимать и проводить в жизнь. В больнице Германа Кифера, в санатории Мэйбори близ Нордвиля и в госпитале Американского легиона борцы со смертью проводят среди чахоточных широкую пропаганду воздушных вдуваний.

Теперь уж редко бывает, чтобы тяжелый больной, с запущенной безнадежной формой чахотки, после того, как вдувания и перерезка нерва не дали результатов, отказался от последнего отчаянного средства — операции торакопластики, удаления ребер.

Больные видят своих товарищей по больнице, и этого достаточно. Они видят тот чудесный прилив сил и новой жизни, который наступает после того, как закрываются каверны — ущелья смерти.

Я уже говорил, что детройтцы поставили перед собой задачу совершенно искоренить туберкулез, сделать его таким же безобидным, как оспа в наше время, заставить белую смерть разделить участь птицы додо. Не подлежит сомнению, что все научные возможности для этого налицо. Это так же верно, как то, что завтра взойдет солнце. Чего же они добились?