Стоход
Шрифт:
Мать только махнула рукой и, глянув на поросенка, спросила, куда он его гонит.
Гриша посмотрел назад и по сторонам.
— Тихо, мама! Помоги в корчи загнать, пока не заметил тот стягайло. Он уже у нас дома.
— Секвестратор? — бледнея переспросила мать. — Сынок, оставь. Хай берут да подавятся. Не до поросенка!
— Мам! Мы продадим поросенка. Деньги отдадим пану коменданту, и он отпустит дедушку, — скороговоркой шептал Гриша, продолжая гнать голодно повизгивающего поросенка.
— Да подожди. Куда ты его? За такого поросючка не выторгуешь столько, чтоб подкупить полицию.
— Все равно не отдам!
— Что ты выдумываешь! Вон Санько спрятал свою корову, а теперь и сам не рад. Раскроют хату, что ты с ними сделаешь?
Гриша опустился на траву и насупился. Мать присела рядом. Гладила его по голове и молча роняла слезы на его черные, давно не чесанные волосы. А белый курносый поросенок, мирно хрюкая, начал рыться в земле среди высокой, тихо шуршащей осоки.
— Мама, мам! — вдруг оживился Гриша. — А давай скажем секвестратору, что поросенок подох.
— Эх, сынок, не обманешь этого коршуна. Все он знает. Лучше уж смириться. Пани обещала поговорить с паном комендантом и тоже просила меня, чтоб все было тихо да мирно.
— Мирно, тихо! А сами они мирно?! Напали на дедушку, как разбойники. А за что? Он свою землю…
— Замолчи! — сердито замахнулась мать и испуганно посмотрела по сторонам. — Сколько раз говорила тебе, не болтай зря! Всей семьей загонят в Картуз-Березу!
Гриша покорно погнал поросенка назад. А мать, вытирая слезы концом платка, пошла рядом.
— Что ж поделаешь, сынок. Пускай забирают. Раз попался волку в зубы, то не вырывайся.
Секвестратор сидел за столом, как хозяин. Полы его балахона занимали почти половину лавы [8] . Шляпа лежала на единственной в хате табуретке. Широко расставив тонкие и кривые, как лапы паука, длинные ноги в щегольских начищенных сапожках, разложив на столе костлявые руки, он молча смотрел в раскрытую перед ним книгу актов.
8
Лава — скамья, стоящая у стены, от порога до переднего угла.
А хозяйка с сыном стояли у порога, как нищие, только что вошедшие в чужой неприветливый дом.
Оторвавшись от книги, секвестратор бесцеремонно уставился на них. «Хлопец ничего, — рассуждал он про себя, — видать, работящий, послушный. Правда, лоб уж очень крутой, упрямый. Ну да раз-другой получит кнута от приказчика — и остепенится. А матка… Что ж, она куда красивее шинкарки. Глаза жгучие, как у цыганки. А чего стоят брови да косы! Впрочем, сама она этого, пожалуй, и не замечает. Ей не до того…»
Оляна, заложив руки под передник и потупив глаза, смотрела на свои красные от ходьбы по росе босые ноги, на которых примостился желтый озябший утенок. Тепло было ноге от его пушистого тельца. И он тоже пригрелся и, уткнув длинный оранжевый носик между двумя пальцами, время от времени тихо, словно спросонья, попискивал.
— Ты, отрок, иди себе, погуляй. Мы тут сами решим эти дела мирские, — благодушно склонив голову набок, елейным голосом сказал секвестратор, и маленькие коричневые глаза его заблестели, как горох, пережаренный в масле.
Гриша попятился к выходу. Но мать положила ему на плечо руку:
— Теперь он моя опора. Чего ж мне от него таиться?
Пан Суета окинул оценивающим взглядом ладный и еще полный девичьей силы стан вдовы, прищурился и пояснил:
— По душам хотелось поговорить, пани. По душам.
— Какая уж там пани! — вздохнула Оляна и показала потрескавшиеся, зеленые от работы в огороде руки. — Уж пишите скорее. А по душам… — и чуть слышно прошептала, — по душам говорите с теми, у кого ручки белые…
Гриша удивленно посмотрел на мать: всегда она с почтением относилась к властям. За ясного пана и ясную пани богу молится каждый вечер. А тут перечит человеку, которого боятся даже мужики, не только бабы.
Не меньше удивился и сам пан Суета. Он хмуро посмотрел на Оляну и заговорил своим обычным металлически-бесстрастным голосом:
— Паа-ни Багно! Baa-ми была арендована пахотная земля у ясного пана графа Жестовского в количестве трех моргов. Пользовались вы оной беспрерывно, однако арендную плату не вносили. Долги росли из года в год и достигли общей суммы триста злотых и двадцать пять грошей.
— Триста злотых! — хозяйка приложила руки к груди и широко раскрытыми глазами посмотрела на секвестратора. — Триста-а-а…
А тот продолжал:
— Сегодня, пятого августа тысяча девятьсот тридцать восьмого года, вы обязаны внести названную сумму долга, и лишь тогда я не прибегну к описи вашего движимого и недвижимого имущества.
— Пан секвестратор! Смилуйтесь! — протянула руки хозяйка. — Смилуйтесь. Какое ж у нас движимое. Вот оно наше движимое, — она стряхнула с ноги утенка. — Что ж тут описывать? Может, только нас самих?
— У вас имеется пятимесячный поросенок, которого я оцениваю в пятьдесят злотых. Сегодня же отведите его на скотный двор нашего милостивого пана.
— Сам веди! — закричал Гриша. — Я не поведу!..
— Молчи, сынок, — прошептала мать, прижав его к себе. — Мы против них, что жаба против быка…
— Остальные же двести пятьдесят злотых и двадцать пять грошей вы обязаны отработать. Однако, учитывая отсутствие в вашей семье настоящих рабочих рук, мы, по милосердию ясного пана, порешили согласиться принять вашего подростка в батраки.