Шрифт:
«Да будет благословенна между женами Иаиль, жена Хевера Кенеянина, между женами в шатрах да будет благословенна!»
(Суд. 5:24)
1
– Слушай, Сергей, скажи мне, только честно…
Лена Ломилина глядела в упор, жарко дышала коньяком.
– Слушаю, Лена, – ответил Ремезов. – И скажу тебе. Честно и только честно.
– Давно хотела тебя спросить, но стеснялась. Сейчас пьяная, как не знаю кто, ты тоже пьяный в дугу, ничего не страшно.
– Еще не в дугу, но уже начал сгибаться. Можешь спрашивать.
– Как часто вы с Надеждой занимаетесь сексом?
– Сексом? – переспросил он.
– Ну да. Сколько раз в неделю вы трахаетесь? вот мы с Колей…
Не договорив, Лена посмотрела в сторону.
–…Да ладно, про мы с Колей потом, – она взглянула опять, в вырезе цветастого платья темнела ложбинка бюста. – Как трахаетесь вы с Надей?
Ремезов ответил не сразу, причем не из-за Лениного лексикона.
Полуцензурное слово было допустимо между людьми, которые дружили семьями тысячу лет и жили в одном подъезде, разделенные двумя этажами.
Да и вообще формат вечера допускал все возможные вопросы.
Они собрались у Ремезовых, чтобы отметить сороковой день рождения хозяина. Рассудительный Николай утверждал, что этот юбилей отмечать не принято, но женщины махнули на приметы.
Жизнь в последнее время летела слишком быстро, они стали встречаться так редко, что стоило использовать любую возможность.
Сейчас, когда все наелись досыта и еще больше напились, Надя с Николаем устроились в гостиной перед телевизором и запустили известный наизусть фильм с Брюсом Уиллисом.
Лене захотелось выпить еще – Ремезов налил по пузатой рюмке коньяка и они вышли на балкон.
Балконов в квартире имелось два, просто окно было только в дочкиной комнате, самой маленькой из трех.
Гостиная смотрела на скучный двор, с трех сторон окруженный девятиэтажками, заставленный автомобилями, загаженный собаками и замусоренный детьми. Туда выходить для того, чтобы – по словам Лены, «поностальгировать о временах, когда сорок лет казались недостижимым пределом» – не тянуло.
А балкон супружеской спальни был идеален. С него открывался вид на дамбу, защищающую низинный район от паводка. За насыпью плавно поворачивалась река, дальше темнел лесной массив противоположного берега, вечером у горизонта дрожали желтые огоньки региональной трассы. Здесь пахло природой и надеждами.
Правда, весной начали убирать гаражи, заполнявшие пустырь между дамбой и домом. Пессимисты утверждали, что тут построят шестнадцатиэтажку, которая встанет окна в окна, загородит и вид и солнечный свет.
Но Ремезов знал, что жизнь коротка и не стоит загадывать слишком далеко. Во всяком случае, этим июльским вечером тут было прекрасно.
Выйдя с коньяком на «речной» балкон, они выпили, дружески поцеловались, затем выпили еще и поцеловались второй раз. Такие поцелуи были привычными, все четверо целовались между собой в присутствии супругов.
Некоторое время они постояли молча, глядя на реку и лес.
А потом Лена заговорила об интимных делах.
Тема не была запретной; в нынешние времена никто не считал, что люди размножаются почкованием. И, кроме того, приятель-врач говорил, что в женском организме алкоголь снимает тормоза, и пьяная женщина может думать только о сексе.
Разговор не нес двусмысленности; давняя дружба позволяла обсуждать что угодно. А примерно одинаковый возраст с разбросом в два-три года обуславливал одинаковые проблемы.
– Ты задала самый больной из вопросов, – наконец ответил Ремезов. – Мне на эту тему не хочется даже думать. Когда не думаешь, кажется, что его нет. А когда подумаешь… Но раз уж заговорили…
– Да, раз уж заговорили, – подхватила Лена, шагнула вдоль балкона, покачнулась, задела его рукой. – Раз уж заговорили?
От нее сильно пахло коньяком и слабее – духами.
– Раз уж заговорили, – он вздохнул. – Скажем так. Грустно осознавать, до какой степени мы постарели и насколько опустошилась наша жизнь…
– Похоже, у нас сходные проблемы, – вставила она.
–…Если ответить честно, то трахаемся мы с Надей от силы раз в месяц.
– Ужас! А я думала, что только у нас…
–…От силы раз в месяц, причем не из-за того, что нет условий. Вон сейчас, к примеру, Лизку на все лето сплавили к бабушке, все вечера наши. В пятницу можно раздеться и ходить голыми до понедельника. И…
– И вставлять в любой момент, где угодно и как угодно? – подсказала Лена.
– Да, именно так. Можно все, как в первые годы. А… неохота.
– А почему неохота, можешь сказать?
– Не знаю. Неохота, и все. Привычка, должно быть. Мы ведь женаты уже двенадцать лет. И извини за интимные подробности…
–…Извиняю, – она грустно усмехнулась, отпила коньяка и прижалась к нему плечом.
Ремезов тоже сделал глоток и опустил свободную руку на бедро соседки.
Могучее и крутое, оно казалось чуть влажным под туго обтянувшим платьем. Под пальцами угадывался край Лениных трусиков, глубоко вдавленный в мякоть резинкой.
Он осязал подробности, но это ничего не значило. Они с Леной были кем-то вроде брата и сестры. Ремезов обнял гостью машинально, так же машинально она приникла к нему, еще сильнее обдала запахом.
–…Извини за подробности, но мы с Надей так хорошо знаем друг друга, что скучно, – продолжил он. – Все скучно. Все давным-давно известно, испробовано и нет никаких тайн. Поэтому даже в благоприятной обстановке невозможно возбудиться. То есть, ты понимаешь…
– Понимаю.
–…Понимаешь, я гляжу на свою жену и она мне нравится. Очень нравится. У Нади красивая большая грудь…