Стихи
Шрифт:
Торговки пели, гремели телеги, где-то кричал петух.
Господи, мы закончили, как нам было велено, Тяжкий труд.
Какая радость! Вот выползает красное солнце…
Господи, спасибо! есть любовь темная.
Еще свеча горела бесцельная,
Слабый огонек средь золота зари.
Ты тихо попросила, я расслышал еле-еле:
«Не туши… пусть горит…»
3
В поздний час,
Умирая в темных больницах,
Не веря, что утро может настать,
Всеми забытые,
Люди
Кричат.
Кажется, этот крик даже солнце разбудит, И встанет заря.
И души, что плоть не вмещает,
Прорвут великий мрак,
Разольются точно реки, светом райским
Наши дни осеребрят.
В ответ из спален, из ночлежек, из блудилищ Раздается такой же страстный крик, Всех, кто, сливаясь, не слились, Всех, кто, не любя, любили, Всех, кто ждет не дождется зари.
«Милый,
Если можешь – умри!..»
Будто на катафалке, на пышной кровати
Старой актрисы
Птичкой бьется, тихо плачет
No. 305-ый – бледный гимназистик.
Мальчик дышит духами – вся комната полна сирени.
Но вот еще запах смутный, тревожный,
Будто голубые цветики тления
Зацветают на холеной коже.
А ей страшно – с каждым годом всё легче гнутся колени, Всё круче путь, И всё меньше, меньше времени Хоть на миг приподняться, взглянуть.
«Вот еще падаю… Кто подымет…
Так в грязи и приду, даже черти шарахнутся прочь…
Нет, не могу!.. Боже, смертным потом вымой Эту всё испытавшую плоть!»
Молчат. Эта ночь надолго, навеки.
Окна завешены, заперта дверь.
Двое. Но с ними третий.
Ночь? Или смерть?
И старуха и мальчик встречают, нежно обнявшись, Радость, последнюю радость нашу.
Всю ночь солдат измывался над бабой,
Теперь запотел, изошел. Лежат они рядышком.
И скучно…
И каждый о своем говорит, а другой не слушает.
«Утром в баню схожу помыться…
А там крышка – на позиции…
А как прошлой весной Федьку засыпало,
Только разок икнул – вот и пойми тут…
Скажешь, поняла?..»
– «Говорю тебе, девочка у меня померла.
Глаша, Глафира…
Шесть рублей за нее платила…»
Скучно. А там конец…
«Вот и я помру – чего зря мучаться…»
Что-то белое копошится в окне.
Она придет. Она неминучая.
Белое расползлось. Где же ночь?
Баба баюкает солдатика: «Милый, вот и все померли…»
Господи, спасибо – ведь есть любовь,
Любовь такая темная!
«Ласкай меня, ласкай, как хочешь!
А вчера ночью…»
Ты говорила: так меня ласкал другой, так третий…
И любили нелюбящие, и ласкали неласковые, И не знали, зачем мы вместе, И не могли друг от друга оторваться.
И в душной натопленной комнате
Было всё, но не было радости.
И души бились об окна темные,
Слабые бабочки,
Бились и падали.
Даже слова бесстыдные Не могли заглушить легких крылышек треск.
«Открой электричество… ничего не видно…»
– «Спи!» И вот рассвет.
Ты дремала. Твоя грудь, плечи, руки
Были в легком предрассветном серебре.
Боже, знаю – будет искуплен
И этот, и этот грех,
Когда в смертный час буду прыгать, биться, Чтоб всего себя отдать.
И к тебе придет, Господь,
Душа моя. Жизнь покажется грустной, милой, далекой, И скажу я: Господи, спасибо – ведь есть любовь, Любовь такая легкая!
Январь 1918, Москва
Примечания 1. Je t'aime! Je t'aime – «Я люблю тебя! Я люблю тебя!» (франц.). – Ред. Обратно Илья Эренбург. Стихотворения и поэмы.
Новая библиотека поэта.
Санкт-Петербург: Академический проект, 2000.
Враги, нет, не враги, просто многие,
Наткнувшись на мое святое бесстыдство,
Негодуя, дочек своих уводят,
А если дочек нет – хихикают.
Друзья меня слушают благосклонно:
«Прочтите стихи», будто мои вопли
Могут украсить их комнаты,
Как стильные пепельницы или отборное общество.
Выслушав, хвалят в меру.
Говорят об ярких образах, о длиннотах, об ассонансах И дружески указывают на некоторые странности Безусловно талантливого сердца.
Я не могу сказать им: тише!
Ведь вы слышали, как головой об стену бьется человек…
Ах, нет, ведь это только четверостишия,
И когда меня представляют дамам, говорят: «Поэт».
Зачем пишу?
Знаю – не надо.
Просто бы выть, как собака… Боже!
Велика моя человеческая слабость.
А вы судите, коль можете…
Так и буду публично плакать, молиться,
О своих молитвах читать рецензии…
Боже, эту чашу я выпью,
Но пошли мне одно утешение:
Пусть мои книги прочтет
Какая-нибудь обыкновенная девушка,
Которая не знает ни газэл, ни рондо,
Ни того, как всё это делается.
Прочтет, скажет: «Как просто! Отчего его все не поняли?
Мне кажется, что это я написала.
Он был одну минуту в светлой комнате,
А потом впотьмах остался.
Дверь заперта. Он бьется, воет.
Неужели здесь остаться навек?