Чтение онлайн

Крестился палач, пил водку,

Управился, кончил работу.

Да за волосы как схватит Пугача.

Но Пугачья кровь горяча.

Задымился снег под тяжелой кровью,

Начал парень чихать, сквернословить:

"Уж пойдем, пойдем, твою мать!..

По Пугачьей крови плясать!"

Посадили голову на кол высокий,

Тело раскидали, и лежит на Болоте,

И стоит, стоит Москва.

Над Москвой Пугачья голова.

Разделась баба, кинулась голая

Через площадь к высокому колу:

"Ты, Пугач, на колу не плачь!

Хочешь, так побалуйся со мной, Пугач! …Прорастут, прорастут твои рваные рученьки, И покроется земля злаками горючими, И начнет народ трясти и слабить, И потонут детушки в темной хляби, И пойдут парни семечки грызть, тешиться, И станет тесно, как в лесу, от повешенных, И кого за шею, а кого за ноги, И разверзнется Москва смрадными ямами, И начнут лечить народ скверной мазью, И будут бабушки на колокольни лазить, И мужья пойдут в церковь брюхатые И родят, и помрут от пакости, И от мира божьего останется икра рачья Да на высоком колу голова Пугачья!" И стоит, и стоит Москва.

Над Москвой Пугачья голова.

Желтый снег от мочи лошадиной.

Вкруг костров тяжело и дымно.

Илья Эренбург. Стихотворения и поэмы.

Новая библиотека поэта.

Санкт-Петербург: Академический проект, 2000.

Я не знаю грядущего мира,

На моих очах пелена.

Цветок, я на поле брани вырос,

Под железной стопой отзвенела моя весна.

Смерть земли? Или трудные роды?

Я летел, и горел, и сгорел.

Но я счастлив, что жил в эти годы,Какой высокий удел!

Другие слагали книги пророчеств,

Племена небес стерегли.

Мы же горим, затопив полярные ночи

Костром невозможной любви.

Небожители! Духи! Святые!

Вот я, слепой человек,

На полях мятежной России

Прославляю восставший век!

Мы ничего не создали,

Захлебнулись в тоске, растворились в любви, Но звездное небо нами разодрано, Зори в нашей крови.

Гнев и смерть в наших сердцах,

На лицах отсвет кровавый -

Это мы из груди окаменевшего творца

Мечом высекали новую правду.

Март 1919

Илья Эренбург. Стихотворения и поэмы.

Новая библиотека поэта.

Санкт-Петербург: Академический проект, 2000.

Ветер летит и стенает.

Только ветер. Слышишь – пора.

Отрекаюсь, трижды отрекаюсь

От всего, чем я жил вчера.

От того, кто мнился в земной пустыне,

В легких сквозил облаках,

От того, чье одно только имя

Врачевало сны и века.

Это не трепет воскрылий архангела,

Не господь Саваоф гремит -

Это плачет земля многопамятная

Над своими лихими детьми.

Сон отснился. Взыграло жестокое утро,

Души пустыри оголя.

О, как небо чуждо и пусто,

Как черна родная земля!

Вот мы сами паства и пастырь,

Только земля нам осталась -

На ней ведь любить, рожать, умирать.

Трудным плугом, а после могильным заступом Ее черную грудь взрезать.

Золотые взломаны двери,

С тайны снята печать,

Принимаю твой крест, безверье,

Чтобы снова и снова алкать.

Припадаю, лобзаю черную землю.

О, как кратки часы бытия!

Мать моя, светлая, бренная!

Ты моя, ты моя, ты моя!

Январь 1920

Илья Эренбург. Стихотворения и поэмы.

Новая библиотека поэта.

Санкт-Петербург: Академический проект, 2000.

Кому предам прозренья этой книги?

Мой век среди растущих вод

Земли уж близкой не увидит,

Масличной ветви не поймет.

Ревнивое встает над миром утро.

И эти годы не разноязычий сечь,

Но только труд кровавой повитухи,

Пришедшей, чтоб дитя от матери отсечь.

Да будет так! От этих дней безлюбых

Кидаю я в века певучий мост.

Концом другим он обопрется о винты и кубы Очеловеченных машин и звезд.

Как полдень золотого века будет светел!

Как небо воссинеет после злой грозы!

И претворятся соки варварской лозы

В прозрачное вино тысячелетий.

И некий человек в тени книгохранилищ Прочтет мои стихи, как их читали встарь, Услышит едкий запах седины и пыли, Заглянет, может быть, в словарь.

Средь мишуры былой и слов убогих,

Средь летописи давних смут

Увидит человека, умирающего на пороге,

С лицом, повернутым к нему.

Январь или февраль 1921, Москва

Илья Эренбург. Стихотворения и поэмы.

Новая библиотека поэта.

Санкт-Петербург: Академический проект, 2000.

Будет день – и станет наше горе

Датами на цоколе историй,

И в обжитом доме не припомнят

О рабах былой каменоломни.

Но останется от жизни давней

След нестертый на остывшем камне,

Незаглохшие без эха рифмы,

Незабытые чужие мифы,

Не скрижали дикого Синая -

Слабая рука, а в ней другая,

Чтобы знали дети легкой неги

О неупомянутой победе