Чтение онлайн

Икар

Тридцать солнечных дней в году где уж тут опалить крылья. Стая розовых какаду знак цикличности и бессилья.

В силах города взлет проклясть, но пустуют его капканы, тут и яблоку негде упасть. Где ж упасть тогда дельтаплану?

В мягких войлочных тапках, малыш, вновь беззвучно сную по квартире, в сотый раз пролетая Париж в одинок-о-динаковом мире.

То ли Карлсон, то ли Икар, то ли в зеркале отображенье. А на улице - птичий базар. Шум гуляющих, крики и пенье.

Что есть сил - туда, на лету обрывая плакаты с крыши. Стая розовых какаду тает в небе. Все выше. Выше.

А навстречу оттуда - снег, первый, августовский, колючий. Тридцать солнечных дней за век, но сегодня не этот случай.

Я опять никуда не пал. Неизвестной рукой - записка: "В лабиринтах. Привет. Дедал". Хлеб. Вареное мясо. "Плиска".

Стая розовых какаду узнаю их полет в эфире. Они ищут свою звезду В одинок-о-динаковом мире.

* * *

Не говори тех слов, что отбросят меня назад В пространство между работой и сном. Раньше я собирал перья орлов, Потом голоса цикад. Потом сам хотел быть орлом. Теперь собираю мысли про чувства, Чувства про встречи, Встречи с ландшафтами разных стран... И все меньше люблю искусство. Но усердно толкаю речи В карман. Как же так, ты скажешь, есть за и против, Есть контра и про. В конце концов, есть душа. В моей печени что-то бродит. Я сижу в бистро И думаю, как ты хороша. Как хозяйка холмов за рекой, где лето так хмельно и ленно, как последний мёд. Я устал вращаться, как своя планета Не в своей вселенной Круглый год. Говоришь, галактика входит в созвездие Рака. Значит, зашла на последний круг, Приближается к черной дыре. Мой знак Зодиака Выпал из рук, лежит на ковре. Приходи. Обсудим весну две тысячи пятого года, Футбольные матчи, влияние звезд на цветы... Что-то будет там впереди, Кроме восхода. Может быть, ты...

Прелюдия любви

Не прячь глаза в фиалковой улыбке, дай руку. День без тебя. Все очертанья зыбки, и все по кругу. Не то чтобы слоняюсь - нет, но в уличном безлюдье ищу твой силуэт как вечную прелюдию любви.

Рисунок

Твои волосы углём По бумаге моей души. Глаза и улыбка - цветные карандаши, И мелками - дверной проём... Ты уходишь или пришла? Я не помню, какого числа Я в последний раз был так уверен, Что у жизни есть чьи-то черты. А не только раскрытые рты И закрытые наглухо двери...

* * *

Просыпаюсь от твоих плеч. Никуда никто не зовет. И не нужно никуда течь, и удачу ни к чему - в лёт. И цветы лежат на руках, словно родились в кулаке, и апрель тобой весь пропах и опять пропал вдалеке. Я сижу, считаю часы, их проносит мимо рекой, и весна колышет весы, на которых - пыл и покой. Но не перевесит ничто, потому что мир - два штриха: ты в своем коротком пальто, я опять в начале стиха. Просыпаюсь от твоих плеч, от прикосновения слов, сказанных в присутствии свеч где-то в бесконечности снов. Как Тантал, я жду вечеров, когда появляешься ты. Ставлю в вазу розу ветров, вытряхнув оттуда цветы. И сижу, считаю часы. Их проносит мимо рекой, и на небе гончие псы тянутся за чьей-то рукой.

* * *

Когда я перестану верить в огни Самолета, летящего в Гватемалу, В этом буду виноват только я сам. Извини, Что так мало Живу по твоим часам. Я даже не знаю, На борту ты сейчас или нет, И кому ты машешь рукой Не видно из-за тумана. Я ищу Гавайи На картинах Мане, С запрокинутой головой Под тяжестью самообмана. Помнишь, я говорил тебе о бесконечности галерей? 365 шагов от первой до последней картины... Потом все по кругу, прав был старик Галилей Мало места остается после рутины. Я пишу тебе письма - в четверг перед дождем И смотрю на дорогу через провалы кювета. Она пахнет Бодлером и, покидая наш дом, Тоже ведет в Гватемалу и тоже теряется где-то.

Чужой мир

Старается день не сойти с ума. Счастливая тень от твоих волос падает на дома так всерьез.

И я так неказист в своем пиджаке, утренний лист ищет точку опоры. Заходит в пике. На лица опущены шторы.

Время стоит. Стоит уставший прохожий. Кончается август, дождит, и хочется остановиться и вспомнить, на что так похожи ни на что непохожие лица.

Tout compris

Ты себя не кори. Всё получится, как суждено. Допивая перно, Не забудь - tout compris. Ты сотри Все дожди и все тени у глаз, Ничего про запас, Всё в единственный раз Tout compris. Твой grand prix Так изящен, но очень тяжел, Словно кто-то ушел И оставил свой крик. Ты замри, На секунду замедли свой шаг И почувствуешь, как Tout compris.

* * *

Судьба... Как будто кто-то судит. И присужденье третьих премий навряд ли голову остудит и поубавит озарений. Пространство школьных коридоров он мог бы променять на прерии и блеск тяжелых луидоров, а позже - на доверие князей и королей, ведь в жизни каждого, ей-ей, есть этот шанс: сесть рано утром в дилижанс и укатить, куда глаза... Но "Муравей и стрекоза" они читали в этот год. Он объяснял, что все придет и к муравью, и к стрекозе, если раз выбранной стезе не изменять. Не изменил. И та, которую любил, однажды канула в апрель. В тот день они с 9 "А" читали Гоголя. "Шинель". Судьба. Точнее, не судьба. И в стопки разложив тетради под подоконник у стола он думал, что она ушла чего...или кого-то ради. И без конца пил чай с лимоном и детям мысли исправлял: там правил бал дух Покемона, но шанс - тот шанс - существовал. Судьба... Как будто кто-то судит и приговаривает к сроку. Не Бог, не ангелы, не люди... Одно всевидящее Око. Года сожрало одиночество. Он не завел себе собаки, и неуместным стало отчество, и метким - прозвище "Акакий". И утром, на крыльце у школы, смотря в фарфоровое небо, он невесомый и тяжелый мгновенье был. Мгновенье не был.

Фуга смерти

Сумрачно. Сумчатые сучат лапками, Прислушиваются к сучкам сломанным, С ужасом, выношенным в сумках, судорожно, Слушают фугу смерти.

В сутолоке с умностью на лице тапками Суживаю пространство, скомканным Шагом. Муторно и тошно - муторошно Вслушиваться в фугу смерти.

Пуще пущего зарываюсь в подушку Вылущенный, как орех, выпущенный ли, Выброшенный... Обнимаю тебя, подругу, И шепчу тебе в самое ушко: "Слышишь... фугу?"

Чу... солнце заштукатурено тучами, Ветер гудит и бубнит гулко. Что же ты, душа моя невезучая, Выбралась не вовремя на прогулку?

В трубах пусто. Пусто и холодно. Кутаюсь, Напиваюсь, снова кутаюсь, напеваю Фугу смерти.

* * *

Ты вошла из другого мира, принесла с собой запах снега и в вазу моего сердца поставила свои цветы. Вечер цвета сапфира удобный предлог для побега, в потолке у меня есть дверца и шаг до безумия от твоей красоты.

И когда я прошу о жизни и о смерти, во время пира, (мои слезы от дыма и перца), я мысленно обращаюсь к тебе: поприсутствовать на этой тризне, хоронят вечер цвета сапфира, его прах сожгут в урне моего сердца, что странно само по себе:

Для меня он всегда был браслетом, украшающим твою руку (мы тебе подберем другой. Подумай, может, из сердолика). И так странно, что не встретимся летом, не разольем по бокалам скуку, не позабавимся пустотой, разбавляя ее глубиной крика.

И я буду совсем один складывать твое лицо из снежинок и ждать отклика твоего сердца, и мучаться от своей немоты, и слушать скрип берез и осин как скрип тех чудесных пружинок, на которых открывается дверца и шаг до безумия от твоей красоты.

И ты снова придешь из другого мира, принесешь запах юности и цветы, чудесные и живые только сердце уже не ваза, а погребальная урна для вечера цвета сапфира, чуть нелепая в этой своей ненужности и отверстия ножевые: доведение до экстаза.