Степкино детство
Шрифт:
И тыкали палками в Суслика.
Суслик спал, зарывшись головой в мочалу, прижав к груди скорченные пальцы и вытянув худые, заголившиеся ноги.
«Разоспался, как дома, — подумал Степка и на одну короткую минуту вспомнил мать. — Что она там? Поди, по дворам мотается: „Где Степка мой?“»
Эх, жалко мать!
И, чтобы больше про это не думать, поскорее растолкал Суслика, и оба, немытые, нечесаные, отправились в поход.
Впереди ныряли в глубоких колеях татарские арбы. Овинами качались на них огромные скирды сухой соломы. По обеим сторонам дороги, поднимая желтую пыль, шли люди. Кто босой, кто в опорках на босу ногу, кто в сапогах-бахилах по самый пояс.
— На город сворачивай, к баракам! — загудели голоса.
Город показался сначала сверкающими на солнце золотыми маковками каменных церквей и желтыми полумесяцами татарских мечетей, потом бахчами с высокими пугалами на шестах и щелистыми заборами деревянных домишек.
На перекрестках попадались полосатые будки, такие же, как Ларивошкина, и все раскрыты настежь, все пустые. Вот блеснула речка. Степка обрадовался: совсем как Шайтанка. А глядь, не то: Шайтанка — та прямо-прямо идет, а эта, как вор, вильнула вдруг в сторону — и нет ее.
Потом пошли каменные дома, даже получше Юркиного. У Енгалычевых один низ каменный, а верх деревянный. А у этих и низ и верх каменные. Видать, большие богатеи живут. И, видать, боятся бунтовщиков. Двери во всех домах заперты, а ставни болтами приперты. Даже собачьего лая не слышно. Точно вымерли все в этих домах.
Ребята повзрослее стучали палками в закрытые ставни и кричали:
— Эй, золотопузики! Выходи на улицу!
«Надо было и к Енгалычевым вчера так постучать, — думает Степка. — Не догадались! Вот досада!»
Из калитки какого-то дома высунулась баба с ведром и, оглядываясь на двор, сказала ребятам:
— Не ходите в ту сторону, ребята, стрелять вас там будут. Вчера солдатню гнали к губернаторскому дому. И казачишек сотня проскакала… Вертайтесь лучше домой к матерям.
Степка и Суслик поглядели друг на друга.
Но тут вмешался какой-то долговязый парень в рваном азяме:
— Полно тебе, мамаша, на ребят страх напускать. Мы ихнюю солдатню народом задавим.
Он отпил воды и, утеревшись засаленным рукавом, весело сказал:
— Ну, а если и стрельнут? Не всякая пуля в кость да в мясо — иная и в поле. Пуля — она дура. Так-то вот, мамаша.
И Степке стало весело после слов долговязого.
Зашагали дальше. Каменные дома скоро кончились. Опять пошли окраинными улицами, мимо деревянных домишек, таких же стареньких, перекошенных, прилепившихся друг к другу, как в Горшечной слободке.
Теперь все примолкли и прибавили ходу.
«Должно быть, уже близко», — догадался Степка.
Впереди была степь, нагретая солнцем, поросшая сухой колючкой.
А бараков все нет и нет.
Вдруг долговязый махнул башкой куда-то в сторону.
— Вот она, морилочка!
И старик с палкой, шагавший подле ребят, кивнул туда же и сказал, вытерев пот со лба:
— Ну, пришли.
Ребята глянули, куда показывали старик и долговязый, и увидели вдалеке, за скирдами прошлогоднего камыша, забор из деревянных кольев. За забором поблескивают желтыми бревнами верхушки построек, крытых листовым железом.
Вот они, бараки. И народ туда валит со всех сторон.
Степка и Суслик, обгоняя идущих впереди, побежали к баракам.
На барачном дворе уже шла работа.
Одни подрубали топорами столбы, на которых держался забор, другие срывали железные запоры с дверей барачных сараев, третьи распарывали рогожные кули и выбрасывали из них пузырьки, коробки, банки.
Как под лапами огромного зверя, трещала деревянная обшивка бараков, хрустели раздавленные стекла.
Люди с короткими баграми, заткнутыми за пояса — рыбаки, должно быть, — бегали по двору и командовали, перекрикивая треск и звон:
— Расчищай дорогу! Освободи место! Из морилок народ выносить будем!
Степка и Суслик без толку мотались по двору. Какая же нам работа? Нам за что браться? Где же тут дядя Ваня?
А дядя Ваня стоял на ящиках посреди кучки плотников и что-то выкрикивал. Степка слышал только отдельные слова.
— Люди бунтуют… Совести в вас нет… Против своих идете… Против народа… Да что же вы, братцы?
Плотники — все как на подбор, старики — в лаптях, в дерюжных фартуках, в войлочных шляпенках — испуганно жались к забору. Только один среди них, помоложе, поздоровее, был без фартука, в суконном картузе и сапогах.
— Да разве ж мы против народу? — откликались плотники. — Да господи боже ж мой… Ты вот с ним говори, с подрядчиком… Мы его струментом работаем…
И все, как один, показывали на мужика в картузе и сапогах.
— А что с ним говорить? Гоните его — и все тут!.. Не робей, братцы! Худое видели — хорошее увидим. Держись крепче друг за друга! Вот бараки кончим, к губернатору на Соборную пойдем.
Ему разноголосо отвечали:
— Пойдем! Отчего же не пойти? Все пойдем!
— Ура! — завопила орава ребят. — Ура! Багор-магор! Хухра-мухра!
И Степка с Сусликом тоже завопили:
— Ура!
Дядя Ваня слез с ящиков и строго сказал ребятам:
— Не ори без толку. Гони этого вот… чтобы его духу здесь не было.
И показал рукой на подрядчика в суконном картузе.
Мальчишки — русские и татарчата — окружили подрядчика и теснили его за ворота. А тот, пугливо озираясь по сторонам, шарил вокруг себя, собирая инструмент, и тискал его в ящик.
— Ну, давай, давай, чего копаешься? — наступал на него Степка. — А то вот!