Стена
Шрифт:
– А-а!.. Ранняя птичка!
– встртили его смхомъ.
– Въ гости вотъ къ вамъ…
– Знаемъ васъ, инетндантовъ! Чмъ же васъ, чертей, угощать?
– Тавруевъ потягивался и потрясалъ кулаками.
– Чортъ съ вами, нажимайте-выжимайте. А знаете что? У меня еще цлый кулекъ есть! А? Растрясемъ Мартыныча! За картами сейчасъ…
– Не игрокъ-съ… - ласково бгая глазами, сказалъ Василiй Мартынычъ.
– Такъ идетъ, что ль?
– А вотъ съ молодыми людьми промрочку надо кинуть…
– А, чортъ… ладно. Писто-онъ!
– И двочки были… эге!
– сказалъ тощiй, подымая съ полу тонкiй голубенькiй платочекъ.
– Вотъ она, улика-то!..
– Чаемъ васъ, что ль, пока… Пистонъ, чортова кукла!
Подъ балкономъ ожидали рабочiе.
– Рабочiе готовы, - сказалъ усачъ.
У него болла голова, и хотлось выпить крпкаго чаю или хоть сельтерской. Другой землемръ искалъ по угламъ рулетку и звалъ усача.
Инженеры торопили. А Тавруевъ сидлъ на перильцахъ и грозилъ пальцемъ стоявшему подъ балкономъ Пистону.
– Чтобы все… сливки, блый хлбъ! Въ Тавруевку слетай. Погоди… Здсь Федька? Ну вотъ. Возьмешь его и въ городъ, къ Копчикову, по записк. Есть у кого карандашъ, бумажка?…
Получилъ и принялся писать на столбик.
– Что же, господа, скоро?
Землемры торопливо сматывали рулетку.
Тронулись съ межевымъ снарядомъ рабочiе, пошли за ними въ тяжелыхъ скоробленныхъ сапогахъ землемры, а обходной дорогой, черезъ плотину, похали инженеры. Затрусилъ за ними, сдерживая Пугача и сторожко оглядывая кусты, Василiй Мартынычъ. халъ и думалъ одно - только бы миновать.
Уврилъ себя, что теперь опасности нтъ - все-таки детъ не одинъ, и тотъ, конечно, не сторожитъ же опять въ кустахъ. Но когда кончилась порубленная аллея, и крутымъ заворотомъ выступила знакомая чаща акацiй впереди, съ красноватой каймой глинистаго обрывчика, почувствовалъ, какъ побжало холодкомъ по спин, наддалъ Пугача и пригнулся.
Стрлой вывернулся онъ сбоку отъ инженеровъ, подальше отъ зарослей, длая видъ, что не можетъ сдержать, и, не слушая оклика, цыкая и передергивая, выкинулся къ плотин. Здсь шмякнулъ онъ бляхами въ бока, совсмъ перегнулся къ передку и погналъ къ городу.
…Не поду больше…
Это онъ сказалъ себ въ первый разъ еще во двор утромъ и потомъ все время тревожно таилъ, какъ ршенное и избавляющее, боясь спугнуть и потерять этотъ освобождающiй выходъ. Но теперь, когда кругомъ было видное ровное мсто, пугающiя заросли были позади, и врный Пугачъ уносилъ по открытой дорог къ городу, Василiй Мартынычъ уже увренно и громко сказалъ:
– Больше не поду.
И какъ-будто только сейчасъ увидалъ справа чуть волнующiяся подъ втеркомъ, пышныя, какъ перины, полосы ржей, слва гряды клубничныхъ огородовъ, сплошь засыпанныя блымъ цвтомъ, съ яркими пятнышками пололокъ по бороздамъ, вперди, подъ сизоватымъ покровомъ, покойный городъ и солнце въ неб.
– Шшшш…
Остановилъ вложившагося въ машистую рысь сраго, вольно вздохнулъ и поглядлъ назадъ.
Надъ прудами дремали раскидистыя ветлы, за ними, на взгорь, надъ вершинами уцлевшихъ по закраинамъ сада липъ, указывающимъ въ небо тонкимъ пальцемъ четко выступилъ черный шпиль купленнаго на сломъ дома. За плотиной, краснющимъ въ зелени заворотомъ подымалась дорога на усадьбу.
Но Василiй Мартынычъ видлъ только одно - густое полукольцо акацiй на заворот, затаенно высматривающее и стерегущее дорогу.
Всегда эта заросль была самой обычной и непримтной, какъ придорожная пыль, но теперь она показалась ему странно живой, полной значенiя и жуткой тайны. Она протягивала къ нему лохматыя втви, какъ руки, много-много корявыхъ рукъ, и глядла на Василiя Мартыныча огромнымъ и невиднымъ зеленымъ глазомъ. Глядла и молчала. Но онъ чувствовалъ, что она говоритъ ему - здсь!
И онъ еще разъ повторилъ:
– Не поду.
И сейчасъ же почувствовалъ, что придется хать, краешкомъ сердца почувствовалъ, не сознавая, а такъ, глубоко внутри, точно онъ уже когда-то давно видлъ эту молчаливую заросль, и она сказала ему накрпко, что подетъ, подетъ… Жутью своею, тмъ, что таится въ ней, сказала ему, что подетъ.
И когда передалось ему то, что говоритъ эта нмая заросль, увидлъ на буро-зеленой стн перепутавшихся кривыхъ сучьевъ движущееся черное пятно.
Онъ смотрлъ, затаившись, вывернулся въ шарабанчик и смотрлъ.
Пятно медленно отдлялось отъ зарослей.
… Не было его…
Пятно совсмъ отдлилось отъ зарослей, и на дорогу вышелъ человкъ.
Жадно смотрлъ на него Василiй Мартынычъ и различалъ только бловатое пятнышко лица, сапоги, черный пиджакъ и картузъ - черный, высокiй человкъ. Смортлъ со всмъ напряженiемъ и чувствовалъ, что и тотъ смотритъ.
… Онъ!…
И, спрашивая себя, зналъ, что онъ. Смотрлъ и ждалъ. И вдругъ съежился и ослъ въ шарабанчик. Показалось ему, что человкъ подымаетъ руку и грозится.
… Онъ… онъ…
Ударило въ голову - это бывало съ нимъ часто - и поплыло красное передъ глазами. Онъ провелъ по лицу - пусто на дорог. Такъ же глядитъ заросль на обрывчик, торчитъ черный шпиль надъ деревьями, копаются на грядахъ пололки.
… Да куда же онъ?..
Оглянулъ мстность - больше некуда какъ въ заросли ушелъ человкъ.
Подождалъ, не покажется ли опять. Нтъ, пусто было на дорог.
– Не поду больше.
Передернулъ Пугача - разъ-разъ, ударилъ въ бока бляхами, и рванулся покорный Пугачъ, вытянулся и пошелъ стелить подъ обжигающими ударами. Звенло втромъ, швыряло грязью въ лицо, и завертлись по сторонамъ незамтныя теперь глазу волнующiяся полосы ржи. Стукнуло передкомъ въ каменную закраину тракта, кинуло плевкомъ пны въ лицо, и Пугачъ перевелъ на шагъ.