Чтение онлайн

Стало тихо.

Смолк шум ветра, и, кажется, угомонились к ночи птицы. Скрылось солнце, и теперь в той стороне над черным иззубренным краем леса утухал пепельно-сиреневый осенний закат. Не сводя с молодого соперника взгляда, старик слышал, как самка неподалеку ходит краем болота, ожидая победителя. Его, старика, или же вот этого — молодого. Под ней осторожно шуршала промерзшая трава, встрескивал валежник, и на зубах ее похрустывали молодые ветви деревьев, которые она теребила время от времени. Да, она ждала.

Бык мотнул мордой, стряхивая розовые слюни, мешавшие ему теперь, будто путы. Он собирал силы. Вот-вот он решится сойтись в последний раз.

И старик ждал тоже.

Зренье, каким различал он оттенки блеска глаз соперника — а с тем и его намерения; слух, каким ловил его жаркое, боевое и трудное дыхание; нюх, которым даже сейчас достигал он запах самки; чувство, какое наполняло его силою согласно толчкам сердца, прогонявшего по всему телу кровь, закипавшую в нем нынче от неодолимой жажды продолжения рода и стремления к победе; и, наконец, вся память его, то есть опыт — и общий прежний, переданный ему по наследству все с той же кровью множеством прошлых поколений, и уже опыт собственный, даже недавний вовсе — это все заставляло его теперь ждать.

Да, тем более — собственный и недавний.

…Он еще искал нынешних быка и самку. И так же, выползая из лесу, надвигались на болота сумерки. Ночь, что охотник, стлалась над землею неслышно и сторожко. И точно так же, как нынче, становилось среди болот все тише и тише, и все слышнее с низких и чахлых берез, торчавших вокруг по кочкам, одиноко слетали первые отмершие листья, предвещая скорый уже листопад. Он переходил болото, трубя и до боли и онеменья раздвигая ноздри, чтобы как можно больше отрогать вокруг воздуха и скорее найти бой и самку, то, что предназначено ему природой, как предназначено самой природе неотвратимо сменять день и ночь, зиму и лето, жизнь и смерть всего сущего. Он брел тогда звериной своей тропою, уже ничего толком не различая глазами, захлестнутыми от страсти кровью, и рев, который раз от разу все яростнее раздирал его горло и легкие, был, казалось, тоже пронизан токами все той же его жаркой и буйной крови, застилавшей взгляд и клокотавшей в сердце. И вдруг он услыхал впереди наконец призывный и тревожащий запах будущей матери, рванулся к нему навстречу, и тропа под ним внезапно оборвалась… Изо всех сил лось забился было, погружаясь в урчащую и пузырящуюся болотную жижу, тепло которой ожгло ему брюхо. Он невольно затих, чтобы перевести дух, чувствуя, как входит в топь, медленно, но неодолимо, как в ночь и сон. Несколько раз ужас принуждал его тело напрягать все силы, тотчас, однако, истекавшие неведомо куда, в бездну бездонного болота. Всякий раз, продвигаясь вперед немного, он и погружался все глубже, по-прежнему не достигая никакой спасительной опоры. Одна за другою тем временем над ним вспыхивали в небе звезды, и от каждого его движения ворчащий, цепкий ужас болота миг за мигом отдалял его от высокого, ко всему равнодушного неба. И снова… вдруг снова услыхал он сперва ее нетерпеливый запах будущей матери и в тот же миг почувствовал, будто грудь его ткнулась в твердь! Это оказалось спасением: мордой он навалился на чуть притопленную опору и напрягся, подтягивая передние копыта. Чем больше освобождался он от вяжущей и липкой силы болота, тем все резче и призывнее для него становился ее далекий еще запах, и вот, едва очутился он уже весь пусть на зыбкой пока, все еще вокруг плавно колыхавшейся полутверди, этот ее зов обратился в одно-единственное, что он чувствовал и слышал, потому что для него вновь мгновенно исчезло все остальное, а уж тем более это вечное звездное небо над ним. Зов крови — вот что спасло его…

Старик глубоко в себя втянул остывающий воздух, опять уловил в нем ее близкое присутствие и, приопустив рога, проревел, грозя, призывая и предупреждая. Но соперник его нынешний был все-таки еще слишком, чтобы побеждать, молод, он покуда чувствовал и понимал зов лишь своей собственной, впервые в его жизни этой осенью пробудившейся в нем крови. Он не слышал сейчас коровы, и потому ему, в сущности, еще не за что было биться. И верно, предупреждения он не понял, он слишком высоко вскинулся для броска и устремился пытать судьбу.

Соперника встретил старик, крепко упершись в землю, и от прямого удара рогов в рога копыта его вошли в нее еще глубже. Невольно его чуть покачнуло, но все-таки от сдержал чужую шальную силу и, уловив, что в этот раз окончательно ее пересилил, отбросил противника, успев ударить его в грудь. Со свежей глубокой раною молодой зверь попятился, мелко запереступав, чтоб не упасть. Однако последний удар пришелся столь ловко, что бык отлетел к камням, копыта его скрежетнули по ним, сдирая мох, и он присел, надсадно всхрапнув. Когда же он снова встал в рост, круто и тяжело вздымая бока, и поднял глаза, в них уже не было больше прежней ярости — в них присутствовали теперь лишь боль и бессилие побежденного, который уже не стыдится своих страданий и которому уже не к чему их скрывать. С глубоким стоном он, прихрамывая, точно бы падая на каждом шагу, вломился в лес, сокрушая сушняк на своем пути, какой в эту гонную, первую его осень выпадал ему одиноким. И это было справедливо — мало кто выигрывает первый бой.

Когда все стихло, старик вдохнул свежего, уже вовсе к ночи выстывшего воздуха, который теперь весь был для него полон ее тревожного дыхания, и мотнул мордой, разбрызгивая кровь. Разминая ослабшие после боя ноги, он круто повернул к болоту, откуда все призывнее и резче долетал до него нетерпеливый зов ее молодого и горячего тела и где она, поняв, что бой закончился, недвижно ждала сейчас победителя. Его или молодого. В этот раз она дождалась все-таки его. Очередь другого настанет, возможно, на другой гон.

Он повел ее к покосам, на которых, пока не установятся после крепких первых морозов надежные зимники, всегда стояли стога сена.

Лунная, а оттого и светлая, недавно пришедшая ранняя ночь вся была полна тайных для постороннего, едва различимых звуков жизни, какою жили сейчас и леса со всеми невидимыми своими обитателями, и города людей.

По коридорам прорубленных через леса и прорытых сквозь горы дорог, озаряемым бегущим вперед светом, безостановочно проносились в ночи и сейчас тяжелые и ревущие машины людей. Их огромные города и неисчислимые деревеньки, как и днем, исторгали из себя на далеко вокруг дым своих очагов и заводов, и, словно от пожаров, электрические зарева поднимались сейчас над ними в темное и зябкое небо.

Старик, как и всякий сильный зверь, не боялся людей, он просто их сторонился, поскольку никто другой не способен, как это делает человек, так умертвлять все вокруг себя, что рядом с ним жизнь для всего этого другого — даже для растений… нет — для них тем более, потому что они не способны убежать! — становится попросту невозможной, и потому этот всякий другой, уже лишь для того, чтобы только выжить, невольно вынужден сам далеко стороной обходить места, какие посетил человек и каких коснулась его дерзкая, не знающая удержу рука.

И перед проселком старик приостановился.

Вдалеке урчал мотор, и за деревьями помаргивали два желтых глаза машины. Люди находились еще далеко за поворотом. Да даже если бы и не было видно мелькающих желтых глаз их машины, он бы все равно учуял людей задолго до того, как они смогли бы его заметить, — по чужому для остуженного к зиме их звуку, по запахам пота, табака, собак и бензина. Старик перешел дорогу и остановился в подлеске у обочины: самка, все прядая ушами, стояла на противоположной стороне в нерешительности. Отфыркнувшись, старик, подавая ей пример, вбежал в лес и погодя прислушался — она наконец собралась с духом и теперь догоняла.

Они были уже далеко, как машина людей пересекла их след, медленная и надсадно громкая на расползшейся осенней дороге. Нет, что бояться людей, когда успеваешь услыхать и учуять их первым? Когда твои ноги в лесу и болоте проворней их самой скорой машины?

Как равному равного, зверю следует опасаться только зверя.

И старик шел вперед осторожно, нюхом трогая ночь и ухом прослушивая дорогу, хотя и знал, что здесь не водится медведей и волков, а живет только легкая и стремительная, как тень ястреба, бесшумная рысь-кошка, какая вряд ли, даже подыхая от голода, решится напасть на двух здоровых и, в сравнении с нею, огромных зверей.