Чтение онлайн

Некоторая часть экологических мероприятий была полезной – в том смысле, что она обеспечивала удовлетворение каких-то осмысленных человеческих потребностей. В своей основе, однако, природоохранительная деятельность носила сугубо иллюзорный характер: производственные цепочки индустриальной фазы в принципе не могут быть сделаны замкнутыми, следовательно, индустриальная экономика всегда будет потреблять природные ресурсы и загрязнять среду продуктами своей деятельности. Еще более бессмысленной была борьба за спасение природных экосистем, значительная часть которых была уничтожена или же радикально преобразована Человеком еще в традиционную фазу.

Всякая оплачиваемая иллюзорная деятельность приводит к увеличению коэффициента инверсии экономики и, соответственно, к падению ее коэффициента полезного действия. Проявляется это, прежде всего, в росте инфляции. Однако, как бы то ни было, емкость нового, искусственно сконструированного рынка оказалась достаточно велика, чтобы его хватило на целых двадцать пять лет. Сейчас она подошли к концу.

К рубежу тысячелетий свободное географическое пространство оказалось практически исчерпанным, и можно предложить только два выхода из этого положения.

Во-первых – космическую экспансию с экономическим освоением иных небесных тел. Такой вариант развития описан в тысячах фантастических произведениях и десятках экономических и философских трактатов, однако, по-видимому, он невозможен. Уровень технического развития, поддерживаемый индустриальной фазой, недостаточен для включения космического пространства в экономический кругооборот. При самых оптимистических предположениях о перспективах космической техники (а для оптимизма нет ни малейших экономических обоснований), эта техника в течение ближайшего столетия не сможет обеспечить достаточную связность между земной метрополией и космической периферией. А это значит, что даже в фантастической версии появления "уже завтра" ядерных или фотонных космолетов, емкость внеземного рынка будет пренебрежимо мала, и попытки работать на этом рынке лишь спровоцируют экономическую катастрофу[5].

Вторая версия была испытана группой Д.Форрестера – экспансия в семантическое пространство, создание искусственных "знаковых" рынков. Однако это пространство только кажется бесконечным. В действительности, индустриальная фаза может оперировать лишь индустриальными смыслами: только из них она может конструировать новые рынки. А эти смыслы – подобно географической карте – уже освоены.

В рамках социомеханики отсутствие решение – это тоже решение, хотя, как правило, и катастрофическое. Речь идет о глубоком кризисе индустриальной фазы развития и предстоящем завершении эпохи промышленного развития.

Проявлением этого кризиса служит пресловутая "глобализация". Метафорическое содержание этого процесса предельно просто: бегущая волна экономической экспансии "отразилась" от условных границ земного шара и устремилась обратно, вследствие чего в физическом и смысловом пространствах образовалось что-то вроде "стоячей волны". Инфинитное движение стало финитным, экспоненциальное развитие превратилось в синусоиду, а те силы, которые раньше придавали индустриальной экономике пассионарность, теперь разрушают эту экономику.

Вполне очевиден и физический смысл происходящего. Глобализация есть политика предельного снижения трансакционных издержек во имя вовлечения в индустриальное производство/потребление последних остатков свободного экономического пространства Ойкумены. Все социальные системы, препятствующие достижению этой цели, подлежат нейтрализации.

Прежде всего, это привело к тяжелому кризису национальных государств. Данная организующая структура, некогда базовая для индустриальной экономики, стремительно утрачивает значение. Национальный суверенитет все более и более ограничен; ряд прав, неизменно бывших прерогативой государства, перешли к международным организациям или спешно конструируемым интегративным блокам. "Политику стран сменила политика регионов", – говорят ныне на европейском Западе.

Однако регионы представляют собой не столько географическое, сколько проектное понятие. Перекраивая их границы и упорядочивая информационные, финансовые, материальные и людские потоки через эти границы, можно произвольно манипулировать хозяйственной жизнью целой совокупности народов. С одной стороны, это повышает эффективность индустриальной экономики и способствует ее проникновению в ранее недоступные области. С другой – подрывает саму основу индустриальной фазы развития, поскольку способствует быстрому хаотическому перемешиванию (людей, смыслов, организующих структур), что разрушает "человеческий муравейник". Оборотной стороной интегрирования стран в регионы оказался распад мира на регионы (не обязательно те же самые!) с последующей автаркией регионов и их выключением из мирового (индустриального) хозяйства. Такое "завтра" глобализации предопределено ее сегодняшним днем.

Предчувствие конца индустриальной эпохи вызвало к жизни немало странных общественных движений. Кроме упоминавшихся уже "зеленых", стремящихся остановить промышленное развитие во имя сохранения среды обитания, это "антиглобалисты", призывающие отказаться от индустриальной экономики во имя традиционных культурных ценностей, и "интегристы", проектирующие "царство Божие" в одном отдельно взятом регионе. Все эти группы сначала ставят перед собой заведомо неосуществимые цели, а затем пытаются реализовать их априори недопустимыми средствами. В общем и целом, их деятельность способствует хаотическому характеру общественной и политической жизни. Вспомним в этой связи, что на грани фаз интенсивность социальных процессов должна нарастать.

Интересно, что риторика всех перечисленных движений (а они образуют базис социального спектра современной западной Европы) построена на концепции отказа: она не подразумевает привнесения никаких новых сущностей. Иными словами, вместо активного "живого времени", определяемого как мера инновационных процессов в системе, используется "мертвое время", вычисляемое через повторяющие события: время, для которого нет и не может быть ничего нового.

Таким образом, одним из проявлений глобализации является нарастание интенсивности противоречия между "живым" и "мертвым" временем индустриальных социосистем. Невозможность синхронизировать времена приводит к тому, что эти системы "теряют настоящее": в них сосуществуют и взаимодействуют структуры, относящиеся и к абсолютному прошлому, и к абсолютному будущему [6]. Интенсивность взаимодействия тем выше, чем дальше разнесены времена, то есть, чем больше энергии "отсроченного будущего" запасено в системе.

Для индустриальной фазы характерна крайняя неравномерность развития, обусловленная наличием цепочек положительных обратных связей в локальных экономиках[7]. Неравномерность привела к стратификации мира, который раскололся на великие державы, развитые государства европейского типа и колонии. Это деление проходит через всю историю индустриальной фазы, хотя конкретные формы его, разумеется, менялись. Вопреки распространенному мнению, "вертикальная мобильность" индустриальной фазы крайне мала: социосистема, попавшая в привилегированную группу, остается в ней до конца времен. Хотя всякий индустриальный бум с неизбежностью сменяется кризисом и часто сопровождается переходом гегемонии к другой локальной экономике, накопленные за время процветания богатства позволяют прежнему лидеру "оставаться в игре". Теоретически при особо благоприятных обстоятельствах – колониальная или полуколониальная страна может "подняться наверх" и обрести статус "державы европейского класса", но за всю эпоху это удалось только Японии, которая заплатила за свой успех очень дорого.