Чтение онлайн

Скачок эволюции, новое Возрождение подавляется так же, как и первое. Ренессанс культуры вновь оборачивается смертоносностью истины. "Это экстремальный механизм регуляции".

Костры, фигура инквизитора. Серебряные пули против детей.

Крик и ветер.

Мы все-таки выжили. Мы – альбигойцы Аквитанского Ренессанса, еретики европейского и русского Возрождения, философы, инженеры, техники, ученые конца второго тысячелетия, "простецы", костром платившие за Свободу, Творчество, Любовь – мы, те, которые "не рабы". Выжили, и собираемся жить дальше, хотя не ждем милости от "гуманнейших" конов природы и общества и не верим, что есть страны, "где ароморфоз осуществляется постепенно, безболезненно и практически всеми…".

Странная для А.Столярова фраза. Так и хочется спросить: какие такие страны имеются в виду? Ведь "не было ни одного государства, ни одной нации, ни одного племени без религии". Стоп. Рассуждение автора хотя и красиво, но неточно. Религия сама по себе не обеспечивает регуляции филогенеза ни в биологическом, ни в социальном. Скорее наоборот, религия способствует развитию отвлеченного мышления, стимулирует прогресс. (Не зря деление культуры на эпохи часто осуществляется по "религиозному признаку" – античная, христианская, буддистская культура и т.п.)

Сохранение социума обеспечивает не религия, а ее производное – Церковь. Продолжая рассуждения А.Столярова, можно сказать: не было ни одной религии, которая раньше или позже не создала бы свою собственную церковную организацию. Даже буддизм, основные положения которого направлены против Церкви!

Церковь, как общественный институт, характеризуется чрезвычайно устойчивой примитивной структурой, назойливо повторяющейся у разных стран, наций, религий. Живучесть ее поразительна: до сих пор не увенчалась успехом ни одна из попыток уничтожить или реформировать какую-нибудь церковную организацию при отсутствии активной поддержки с ее стороны. Даже в фантастике…

В распоряжении Церкви – общественные инстинкты, фанатизм, мощь первого в истории бюрократического аппарата, всегда, инквизиция. Она может называться по-разному, например, СД или Комитет Общественной Безопасности. И Церковь тоже может носить разные имена.

"Имя связано не только с "вещью", НО И С ЕЕ сущностью".

Сущность Церкви состоит в служении Единственной Истине, содержание которой не имеет определенного значения. Кстати, верить в эту истину Церковь, вопреки общепринятому мнению, вовсе не требует. Необходимо и достаточно лишь ей служить.

Опыт нашей страны уникален. Мы сделали религией марксизм и превратили в Церковь Коммунистическую Партию. Сейчас началось возрождение – не будем спорить, всерьез или не всерьез.

Интересно другое: критика "славного семидесятилетия" рикошетом привела к ренессансу традиционных религий страны. Покаяние – церковный термин. Не религиозный – именно церковный – это надо признать.

Разрушения храмов больше не будет и ссылок верующих тоже. А если все это сменят Сумгаиты, что тогда? Я не понимаю, чем одна церковь лучше другой, раз они структурно эквивалентны. Я не вижу разницы между СЛУЖЕНИЕМ Партии или Христу, тем более что и Единственные Истины как-то все на одно лицо, и служение понимается одинаково.

Все возвращается на круги своя.

Вопросов много больше, чем ответов. Информационный муляж рассыпается, к тому же сравнение Церквей оскорбительно и для верующих, и для жаждущих покаяния.

Мы еще вернемся к этой теме – сейчас пора сменить декорации.

"О вторжении не могло быть и речи. Вне Заповедника руканы совершенно беспомощны. Как слепые котята. Как новорожденные ночью в глухом лесу. Возможно, они и были новорожденными. Во всяком случае, в первое время. Вылупившись и содрав с себя липкий, студенистый кокон с шевелящимися пальцами ворсинок, они, как сомнамбулы, шли через сельву – неделю, две недели, месяц – пока не погибли от истощения. Путь их был усеян мертвыми попугаями.

(…) На полигоне происходило нечто, напоминающее Вальпургиеву ночь. Только в современном оформлении. Мигали по кругу прожектора: красный… синий… красный… синий… Гремела ужасная музыка. Едко дымилась аппаратура. Плясали все – до последнего лаборанта. Килиан к тому времени уже полностью превратился. Правда, шерсть его была светлее, серебристого оттенка. Хорошо отличи мая сверху…".

Ситуация, рассматриваемая в рассказе "Телефон для глухих", не нова в научной фантастике. Видимо, первым исследовал ее Ст.Лем в "Голосе неба".

Контакт с предельно нечеловеческим разумом. Настолько нечеловеческим, что не совсем понятно даже, можно ли назвать его разумом, а происходящее – контактом?

Рассказ подчеркнуто традиционен. Светящиеся "призраки", двадцатиметровые бледные поганки, звездный студень, молекулярные муляжи, внезапные смерти и параличи, – все это уже использовалось, причем, именно в качестве атрибутики Контакта с Неведомым. Кроме того же "Голоса неба" вспоминается "Солярис", "Пикник на обочине", может быть, даже "Лунная радуга".

Фантастический антураж мало интересует автора. Конспективные описания изделий Оракула – это, скорее, "ссылки на предшествующие источники", чем самостоятельное литературное творчество. А.Столяров полностью полагается на эрудицию читателя, предлагая ему по мере надобности достроить фантастический мир элементами ставших уже классическими Реальностей.

Использован основополагающий принцип "бритвы Оккама". "Не умножай сущностей сверх необходимого". Формальная фантастическая новизна ситуаций и антуража дезориентировала бы Читателя, отвлекла бы его от главного, растворила бы то, ради чего написан рассказ, в хаосе сопутствующих проблем и эмоций.

Между тем, сложность "Телефона для глухих" и так едва ли не превышает порог восприятия.

При обилии событий, персонажей, фантасмагорических картин, комментариев и вопросов рассказ остается практически бессюжетным. Контакта не происходит. Представление об Оракуле на протяжении всего текста не меняется. Нет развития ситуации, она задается раз и навсегда.

Противостояние земного и неземного, именно противостояние – статика, экспозиция, это подчеркивается образом хроноклазма: субъективное время героев чудовищной лагерной мистерии, заполненное смертью и пытками, – "ненастоящее". Анатоль говорит о его течении: "Это для нас – завтра, и послезавтра, и неделя, и месяц. А для них, там, за чертой хроноклазма, – одно бесконечное сегодня".