Чтение онлайн

Пока мы так стояли и смотрели, подошел рабочий, прилично одетый, судя по виду - каменщик.

– Страшное зрелище, сударь, - сказал он, прикоснувшись к моему плечу, и притом в христианском государстве!

– Страшное, страшное, мой друг, - ответил я.

– Часто, возвращаясь с работы, я вижу еще худшую картину. Иной раз я насчитывал их пятнадцать, двадцать, а то и двадцать пять человек. Ужасное зрелище!

– Поистине ужасное, - произнесли мы с приятелем разом.

Постояв с нами еще немного, прохожий пожелал нам покойной ночи и ушел.

Мы же чувствовали, что не можем уйти так, ничего не сделав; это было бы бесчеловечно. Как-никак с нами посчитаются больше, чем с простым рабочим. Мы постучали в ворота Работного дома. Когда старый нищий-привратник открыл их, я не стал мешкать и вошел, так как прочитал в его слезящихся глазках намерение не впустить нас. Мой товарищ не отставал от меня.

– Будьте любезны вручить эту карточку начальнику Работного дома и передать ему, что я хотел бы поговорить с ним, - сказал я.

Мы находились как бы в крытом проходе, и старый привратник, взяв мою карточку, направился по нему вглубь. Не успел он, однако, подойти к двери, расположенной слева от нас, как кто-то, одетый в плащ и шляпу, выскочил из нее с проворством человека, который привык каждую ночь отбиваться от докучливых нападок.

– Ну-с, господа, - заговорил он громким голосом, - что вам угодно?

– Во-первых, - начал я, - сделайте одолжение - взгляните на карточку, которую держите в руке. Может быть, вам знакома моя фамилия?

– Фамилия знакомая, - сказал он, поглядев на карточку.

– Хорошо. Я всего лишь намерен задать вам прямой вопрос, обещаю держаться в рамках вежливости и не намерен ни сердить вас, ни сердиться сам. Было бы глупо, если бы я вздумал упрекать в чем-либо вас лично, я и не упрекаю. Я могу быть недоволен системой, которой вы поставлены управлять, но вместе с тем я понимаю, что вам предписано выполнять известные обязанности, которые вы, без сомнения, и выполняете. Надеюсь, вы не откажетесь ответить мне на кое-какие вопросы.

Мой тон его, видимо, успокоил.

– Хорошо, - сказал он, - отвечу. Что же вы хотели бы знать?

– Известно ли вам, что на улице находятся пятеро несчастных?

– Я их не видел, но вполне допускаю, что это так.

– То есть, вы еще сомневаетесь в этом?

– Нет, нет, нисколько. Их могло бы быть и намного больше.

– Кто они - мужчины? Или женщины?

– Скорее всего - женщины. Возможно, что две-три из них там с прошлой и позапрошлой ночи.

– Вы хотите сказать, что они там проводят всю ночь до утра?

– Весьма возможно.

Мы переглянулись с моим спутником, а начальник Работного дома поспешно добавил:

– Господи боже мой, но что же мне-то делать? Что я могу? Здесь все переполнено. Здесь всегда переполнено, всякую ночь! Ведь должен же я в первую очередь предоставить места женщинам с детьми, правда? Не прикажете же выгонять их?

– Конечно, нет, - сказал я, - принцип ваш совершенно гуманный, и я рад слышать, что вы его придерживаетесь. Не забывайте только, что я ни в чем вас не виню.

– Ладно!
– сказал он и снова утихомирился.

– Я только хотел спросить вас, - продолжал я, - известно ли вам что-либо дурное об этих пятерых несчастных, что сидят на улице?

– Я не знаю о них ровно ничего, - сказал он, энергично махнув рукой.

– Я спрашиваю вот почему: мы хотим дать им немного денег на ночлег, но только в случае, если они действительно бездомные, а не воровки. Вы ведь не утверждаете, что они воровки?

– Я ничего о них не знаю, - повторил он, отчеканивая слова.

– Иначе говоря, сюда их не впускают оттого только, что дом переполнен?

– Да, оттого, что дом переполнен.

– А если бы им удалось сюда попасть, они здесь получили бы лишь ночлег да кусок хлеба на завтрак - так?

– Это все. Решайте сами, сколько им дать. Но имейте в виду, кроме того, что я вам сейчас сказал, я ничего о них не знаю.

– Разумеется. Мне больше ничего и не надо знать. Вы ответили на мой вопрос вежливо и охотно, и я вам очень за это благодарен. Я ничего плохого не могу о вас сказать, напротив. Покойной ночи!

– Покойной ночи, господа!

И мы снова очутились на улице. Мы подошли к куче тряпья, самой ближней к двери Работного дома, и я ее потрогал. Она не шелохнулась.

– Скажите, - спросил я, наклонившись к женщине, - почему вы лежите здесь?

– Потому что меня не берут в Дом.

Она говорила слабым, глухим голосом, в котором не оставалось ни малейшего оттенка любопытства или воодушевления.

Она сонно смотрела мимо меня и моего спутника, на черное небо и падавший дождь.

– Вы и прошлую ночь провели здесь?

– Да. Всю ночь. И позапрошлую ночь тоже.

– Вы знаете кого-нибудь из тех, кто лежит рядом с вами?

– Я знаю ту, что лежит через одну от меня. Она была здесь в прошлую ночь и сказала мне, что она родом из Эссекса. Больше я о ней ничего не знаю.

– Итак, вы здесь провели всю прошлую ночь. Ну, а днем вы тоже были здесь?

– Нет. Не весь день.

– Где же вы были весь день?

– Ходила по улицам.

– А что вы ели?

– Ничего.

– Послушайте!
– сказал я.
– Вспомните. Вы устали, и я вас разбудил со сна, и вы, может быть, не знаете, что говорите. Что-нибудь-то вы ели сегодня! Вспомните, ну!

– Ничего я не ела. Только объедки, корочки, две-три корочки, которые мне удалось подобрать на рынке. Да вы поглядите на меня!

И она обнажила свою шею, которую я тотчас же прикрыл.

– Если я вам дам шиллинг на ужин и ночлег, вы найдете, куда пойти?

– Да.

– Идите же, ради бога!