Старушки
Шрифт:
Старушки молча сидели перед ним: Марья Даниловна с вниманием на лице, а Клавдия Петровна с улыбкой.
– Поскольку реестр конфискованного у полковника Конькова имущества не сохранился, сын его, который был тогда несовершеннолетним и, естественно, не мог ничего помнить, указал вас в числе свидетелей... Возможно, удастся восстановить кое-что по памяти... Это поможет розыскам... Либо денежной компенсации...
– Конечно,- сказала Марья Даниловна,- я помню всю их мебель, они жили в трех комнатах. В первой комнате был кабинет Васи... Там стоял письменный стол, диван, кресло кожаное и несколько книжных шкафов... Кажется, три.
– Не торопитесь,- сказал молодой человек и начал что-то быстро писать.
– Ты о чем, Маша?
– спросила Клавдия Петровна.
– Товарищ интересуется мебелью Васи... Вообще его вещами.
– Васи?
– Она наморщила лоб.- Да, да.. Вдруг он дает телеграмму встречай. Я всю ночь глаз не закрыла. Жена у него артистка. А у нас клопы.
– Мама,- сердито сказала Марья Даниловна,- не рассказывай товарищу глупости.
Клавдия Петровна улыбнулась.
– Потом вы все приехали... Мужиков двадцать... В орденах... Я вам всем на полу постелила... Ничего... По-солдатски.- Она засмеялась.
– Мама,- сказала Марья Даниловна,- товарищ не мог приехать тогда с Васей. Ты нарочно путаешь, чтоб меня позлить... У нее склероз, не обращайте внимания,- обернулась она к молодому человеку.
– Значит, шкафов книжных три?
– тихо переспросил молодой человек, низко склонившись над бумагами.
– Три,- повторила Марья Даниловна.
– Телефон,- сказала вдруг Клавдия Петровна отчетливо и ясно.
Молодой человек быстро поднял голову. Клавдия Петровна серьезно и спокойно смотрела на него.
– В передней лежала шкура медведя,- добавила она.
– Верно,- удивленно подтвердила Марья Даниловна.- У них был телефон... И шкура медведя... Действительно, и я припоминаю.
– Все будет компенсировано,- сказал молодой человек.- Вы можете тоже требовать компенсации... Как мать...
– Мы в деньгах не нуждаемся,- сказала Марья Даниловна.- Володя другое дело, он молодой.
– Володечка прислал карточку,- улыбаясь, сказала Клавдия Петровна,- жена у него артистка... Ребеночек есть...
Марья Даниловна махнула рукой, подошла к полубуфету, наложила в блюдечко варенье - вишня была матовая, засахаренная. Она поставила это блюдечко перед матерью. Та улыбнулась, взяла сливу, выдавила из нее косточку, обмакнула мякоть в варенье и проглотила.
– Извините,- сказала Марья Даниловна молодому человеку.- Пойдемте дальше. В спальне у них висел ковер. Точно я не помню размер.
– Ничего,- сказал молодой человек.- Это пока предварительно. Вы вспомните, и мы еще с вами встретимся.
– А имущество жены тоже вспоминать?
– спросила Марья Даниловна.
– Все вспоминайте,- сказал молодой человек,- все вам вернут.
Клавдия Петровна наклонила блюдечко, и варенье закапало, потекло на стол.
– Господи,- крикнула Марья Даниловна,- неужели ты без глаз! Господи, господи... Извините,- снова сказала она молодому человеку, встала и пошла на кухню.
– Это я нарочно,- шепотом сказала Клавдия Петровна,- чтоб она вышла... Вытащи мне коробку за твоей спиной... Под кроватью.
Молодой человек опять густо покраснел, оглянулся на дверь, опустился на колени и начал шарить под кроватью. Старушка подошла и, кряхтя, хихикая, уселась рядом на стул. Молодой человек долго шарил, натыкаясь то на угол чемодана, то на какую-то обувь, потом пальцы его ударили по тазу. Раздался звон.
– Тише,- шепотом сказала Клавдия Петровна,- Машка услышит... Она сейчас ищет тряпку на кухне, а сама недавно положила эту тряпку на балкон сушиться.Старушка хихикнула.- Ты дальше руку суй, не бойся, не укусит никто.
Наконец молодой человек нащупал картонную коробку и вытащил ее. Коробка была довольно большая, из плотного двойного картона. Очевидно, в нее что-то упаковывали раньше, сохранились даже наклейки, впрочем, совершенно неясные, вылинявшие.
– Спасибо тебе,- сказала старушка и ласково провела пальцами по крышке, пять тонких ломаных бороздок осталось на густом слое пыли,- я уж ее месяцев пять не видала,- говорила старушка, нежно поглаживая коробку, прикасаясь к углам, подергивая крышку,- прошу Машку, она не вытаскивает... Машка у меня всегда была упрямая... Вася - тот добрый... И Павлик... А эта упрямая.
Старушка осторожно открыла коробку, верх растворялся в обе стороны, как створки, заглянула внутрь и улыбнулась. Коробка была туго набита какими-то вещами, вперемешку. Здесь были куски материи, растрепанные книжки, ежик для чистки стекла керосиновой лампы, новый, не бывший в употреблении, бусы, несколько разных ожерелий. Старушка сунула пальцы в угол коробки и вытащила кошелек, кожаный, засаленный. Она щелкнула замком. Кошелек был плотно набит красными тридцатками, упраздненными еще в реформу сорок седьмого года. Старушка закрыла кошелек, заткнула его назад в угол, сунула пальцы в другой конец коробки, вытащила коробочку из-под мармелада.
– Внучек,- спросила она,- хочешь мармеладу?
– Нет,- сказал молодой человек,- спасибо.
Старушка открыла коробочку.
– Выкинула Машка мармелад,- сказала она грустно.- Года три назад... А может, и раньше... Теперь я припоминаю. Ничего, смотри, что здесь.
На дне коробочки лежал какой-то завернутый в слюду предмет.
– Смотри,- сказала старушка и развернула слюду.
Это была пожелтевшая, наклеенная на картон фотография девушки в длинном платье и перчатках по локоть. Девушка была очень тоненькая, нежная, с удивленным, даже немного испуганным лицом.