Чтение онлайн

Эпизод с Настей отягчил больную совесть Фадеева.

В 1956 году опасности, связанные со Сталиным и Берия, были далеко позади. Разоблачения преступлений сталинщины только начинались. И хотя масштабы преступлений были еще не вполне ясны, а пределы разоблачений не очерчены, в обществе в целом и в совести каждого человека шла глубинная работа, которая лучше всего охватывалась польским словом, обретшим, благодаря острым выступлениям польских публицистов и писателей, большую социальную емкость, — «отповядальность», по-русски я бы перевел это понятие так: личная ответственность человека перед обществом за преступления сталинской эпохи. Это слово имело внутреннюю рифму со словом исповедальность и было обращено не только к обществу, но и к совести каждого. Совесть Фадеева продиктовала ему безысходно страшный поступок: он оставил до сих пор не опубликованное письмо в ЦК и пустил себе пулю в сердце.

Ему было 55 лет. В гробу он лежал молодой, красивый, очищенный страданием и смертью, со спокойной и светлой совестью.

Мои позорные стихи

Году в 1946, будучи законопослушным юношей (хотя пора было и повзрослеть, и прозреть, и поумнеть), я написал и прочитал отцу стихи, которые кончались такой строфой:

Осторожно, чтобы не поколебать моих идейных устоев, отец подчеркнул сомнительность этих стихов и выказал их неприятие.

Он заметил, что чрезвычайная комиссия расстреливала не только буржуев и что вообще "пускать в расход" людей не такое достойное занятие, как мне это видится. "Ты представь себе, — сказал он, — человек поставлен к стенке, рядом другие обреченные, и в них в упор стреляют, через минуту они мертвы". Больше никому я этих стихов не показывал.

Я подаю себя с этой невыгодной стороны, чтобы покаяться и подчеркнуть, что я — собиратель исторических анекдотов и автор этой книги — был воспитан как убежденный сталинист. Тем объективнее та картина, с которой встречается читатель в этом повествовании.

"Неистовый Виссарионыч"

Известный литературовед, пушкинист Дмитрий Дмитриевич благой был в те поры, как и большинство работников умственной сферы, преданнейшим конформистом сталинизма.

Несмотря на это, в 1948 году его сильно проработали в прессе за статью "Неистовый Виссарион". Дело было в том, что "неистовым Виссарионычем" иронично называл Сталина Троцкий, что самолюбивому Сталину было не по нраву. Теперь же эта устоявшаяся социально-образная характеристика Белинского напомнила вождю давние насмешки его врага. Резкая критика Благого была обоснована Сталиным так: нельзя называть Белинского "неистовым Виссарионом" — так его называли враги.

Не поздоровится от эдаких похвал…

После войны в Турции над одним прогрессивным деятелем шел судебный процесс, на котором обвиняемым было заявлено, что большое воздействие на него оказала советская поэзия и особенно Илья Сельвинский.

Сталин высказался: "Сельвинский почти гениальный поэт, но очень далек от народа".

Критика пародии

В 48 году, вскоре после выхода романа Веры Пановой «Кружилиха» поэт Александр Раскин написал на этот роман пародию с выразительным названием «Спешилиха». На беду Раскина, произведение Пановой понравилось Сталину, а «Спешилиха» появилась в «Крокодиле» почти одновременно с сообщением центральной печати о присуждении автору «Кружилихи» Сталинской премии. Сталин разозлился и назвал пародию пошлым зубоскальством.

Услужливый критик Анатолий Тарасенков покарал пародию и пародиста в новомировской статье, заголовок которой ему не пришлось выдумывать — статья называлась "Пошлое зубоскальство".

Не преминули осудить Раскина и другие печатные органы. Сейчас же в издательстве "Советский писатель" рассыпали набор сборника пародий и эпиграмм Раскина "Очерки и почерки" и в течение пяти лет, до самой смерти Сталина поэта нигде не печатали. Для острастки его жену Фриду Вигдорову уволили из "Комсомольской правды", и семья с двумя детьми осталась без средств к существованию.

Общие литературные знакомые просили Панову заступиться за Раскина, но оскорбленная писательница не была ни великодушна, ни даже снисходительна. Не протянул руку помощи и старый друг, в то время пользовавшийся благосклонностью Сталина Константин Симонов. Раскин прервал с ним всяческие отношения, да и тот не стремился общаться с неугодным литератором. Лишь один раз, после 53-го года, он, остановив Раскина на лестничной площадке, пригласил его на юбилей старой домработницы, которую знали и любили многие писатели, и услышал в ответ: "Что же, к ней приду".

Названный Сталиным "пошлым зубоскалом" Раскин никогда не скалил зубы и был мягким и интеллигентным человеком, отвергавшим пошлость.

Наказывать за пародии и эпиграммы — дурная традиция всякой недемократической администрации. Не Сталин ее начал в России (еще Пушкина ссылали за литературное остроумие) и не со Сталиным она кончилась. (В 60-х годах Зиновия Паперного исключили из партии за пародию на роман Всеволода Кочетова. Ныне же — в конце XX века — на глазах всего человечества глава государства со средневековым фанатизмом приговаривает к смерти гражданина другой страны за пародирование древнего текста — оружие критики заменяется критикой оружием.)

Критическая деятельность Сталина

Павленко рассказывал, что в конце 40-х — начале 50-х годов Сталин резко выступил против переиздания книги Вересаева о Пушкине:

— Так нельзя писать о великом человеке. Он делал великие дела, а о нем будут писать, что у него под мышками плохо пахло.

Говоря о Пушкине, Сталин заботился о себе: он хотел, чтобы писали о его величии и не касались его ничтожества.

Народу не нравится

В то время как Сталин смотрел фильм, обслуга приносила чай, воду, напитки. Чтобы не мешать, они появлялись в темноте, после того, как гас свет, и перед концом фильма исчезали. И если фильм Сталину не нравился, то уход официантов он комментировал:

— Вот видите, народу не нравится — уходят!

Литературная рекомендация

Сталин посетил Черноморский флот. На большом военном корабле вышли в море. Погода была хорошая. Сталин с книгой расположился в кресле на верхней палубе. В это время понадобилось поправить канат, для чего требовалось пройти по палубе. Никто не решался потревожить вождя. Наконец особо надежному старшине велели бесшумно, строевым шагом, незаметно, но с воинской выправкой и боевым видом пройти по палубе. С замирающим сердцем отличник боевой и политической подготовки пошел. Сталин заметил его, подозвал.