Чтение онлайн

Вернемся в Европу. 24 октября 1936 года Гитлер и Муссолини, уже объединенные операцией в Испании, объявили о создании «оси» Берлин — Рим. 15 ноября в Берлине министры иностранных дел Германии и Японии, Нейрат и Муякодзи, подписали Антикоминтерновский пакт. В течение одного месяца сложился военный союз, мощь которого трудно было недооценить. Гитлер заявил, что теперь Германия и Италия могут победить не только Россию, но и Великобританию.

Теперь были предрешены дальнейшие действия Германии: захват Австрии для создания общего фронта с Италией и выхода в Средиземное море, затем — разгром полуокруженной Франции, прорыв в Восточную Пруссию, поворот к Англии… А что потом?

ВВС Германии уже превосходили английские и постоянно наращивали превосходство. Осенью 1936 года Берлин принял четырехлетний план реоганизации экономики страны, чтобы достичь самообеспеченности на случай военных действий.

Перед лицом очевидной угрозы Париж и Лондон никак не могли определить стратегические приоритеты — назревание революции в Испании страшно пугало их политические элиты. Сталин казался им еще более опасной фигурой, чем Гитлер.

Восемнадцатого ноября правительства Германии и Италии признали режим Франко, что было нарушением подписанного ими соглашения о невмешательстве в гражданскую войну на Пиренеях. Они объяснили это оказанием советской помощи республиканцам и формированием интербригад.

Вскоре из Гамбурга в Кадис прибыл авиационный отряд добровольцев «Кондор» (около 300 самолетов), а также танковый корпус. Из Италии — пятидесятитысячный экспедиционный корпус. (Общая военная помощь Германии и Италии значительно превысила советскую.)

Положение Сталина еще более осложнилось. Как ни старался он продемонстрировать Западу ограниченность своих планов, но обстановка быстро накалялась и не поддавалась контролю. Кадровые перемены в Мадриде тоже свидетельствовали об укреплении революционных сил. В республиканское правительство вошли сразу четыре представителя Национальной конфедерации труда, самой многочисленной и боевой организации анархо-синдикалистского направления. Вся Испания была заражена верой в неизбежную победу революции, доминировало боевое настроение ПОУМ, Федерации анархистов Иберии и Конфедерации труда.

В результате Париж и Лондон не восприняли аргументов сталинской группы, доказывающих, что Москва не стремится к мировой революции и коммунистическому заговору. Это было поражением Сталина. Враждебность Европы оказалась непреодолимой.

Что он мог сделать? Он был вынужден поддержать Испанию. Бросать ее было еще опаснее. Надо было воевать.

А внутри страны необходимо было успеть довести до конца кадровую перестройку, дочистить злосчастных сторонников Троцкого, которые даже в Испании так отравляли его планы. Но дочистить — это полдела. Еще надо было встроить в советскую практику совершенно новый механизм — механизм саморазвития, который стимулировал бы общество подобно буржуазной жажде прибыли и был бы сильнее угроз из Кремля или с Лубянки. Однако в этом Сталин не преуспеет никогда.

Двадцать девятого сентября 1936 года Политбюро приняло решение, которое напрямую можно связать с арестом Пятакова. В нем говорилось о том, что «необходима расправа» абсолютно со всеми оппозиционерами. Другими словами, левых должны были «дочистить» окончательно. Следует учесть и огромное давление, которое оказывало на сталинцев большинство партии, состоявшее из представителей иного социокультурного слоя. Сегодня это давление уже нельзя представить в полном объеме, как нельзя мысленно охватить взглядом извержение вулкана или шторм.

Советское общество было критически нестабильным. Под тонкой коркой еще клокотала магма. Миллионы людей, чью жизнь перевернули социальные катаклизмы, вырвав из привычных и прочных устоев бытия, при малейшем ослаблении государственного порядка были готовы к резким и разрушительным действиям. В «испанском зеркале» отражалось недавнее российское прошлое, «русский бунт, бессмысленный и беспощадный».

Недовольство существовало и в рядах рядовых коммунистов, быт которых мало отличался от быта остального населения. Они отличались другим, тем, что сегодня не поддается анализу, — сильным духовным напряжением, похожим на религиозную страстность. В таком состоянии люди видят в инакомыслящих своих врагов и готовы на крайние меры борьбы с ними.

То есть рабоче-крестьянская (простонародная) партия отторгала чужеродный слой, который видел будущее не так, как она. Этот слой не хотел стабилизации, тогда как большинство — жаждало.

Государство тоже больше не могло мириться с существованием дестабилизирующей его силы. Ему не нужна была даже партия в ее природном, самостоятельном виде. Властным структурам для решения своих задач требовался только партийный управленческий механизм. Поэтому новая конституция и должна была дать государству, то есть представляющей его группе, необходимый инструментарий.

А что при этом должны были ощущать несколько тысяч партийных руководителей? Они были встревожены, а некоторые — возмущены. Их привычной жизни со сложившимися связями (которые способствовали формированию кланов) грозил конец. Это была мощная группа, она имела большинство в ЦК, в местных организациях, наркоматах, в том числе оборонном.

Двадцать пятого ноября 1936 года в Свердловском зале Большого Кремлевского дворца открылся VIII Чрезвычайный съезд Советов СССР для обсуждения и принятия новой конституции.

Обычно перед мероприятиями такого рода собирали пленум ЦК, который выдвигал соответствующие рекомендации. Однако на сей раз Политбюро решило созвать пленум только после доклада Сталина, на следующий день, 26 ноября, вослед главному событию.

В своем докладе Сталин, по сути, повторил известные мысли об изменениях, происходящих в стране: об отсутствии эксплуатации, о всенародной собственности на средства производства, недра и землю, о необходимости создать более гибкую и мощную, чем диктатура пролетариата, систему управления обществом.

Сказанное далее задело многих: он решительно отверг предложения запретить отправление населением религиозных обрядов, а также выступил против сохранения института «лишенцев». Объясняя свое отношение к лишенцам, он подчеркнул, что нетрудовые и эксплуататорские элементы лишены избирательных прав временно, и что пора пересмотреть их положение. Он также не согласился с опасениями, что «кое-кто из бывших белогвардейцев, кулаков, попов» полезет в верхние органы власти. Во-первых, сказал Сталин, не все они враждебны советской власти, а во-вторых, если изберут враждебных, то это будет означать, что «наша агитационная работа поставлена плохо, а мы вполне заслужили такой позор». Показательно, что Сталин не вспомнил осужденных или арестованных оппозиционеров, явно не желая направлять обсуждение в сторону борьбы с этой группой.