Чтение онлайн

Сергей Незаметдинов настолько тонко чувствовал и понимал свою печь, что мог выпустить плавку без такого запоздалого химанализа, и сталь у него выходила в полном соответствии с заданием. Как говорят сталевары — точно попадал в допуски.

Николай все пытался понять, как это происходит, каким шестым чувством определяет бригадир точный состав кипящей стали. Даже впрямую спрашивал.

А Незаметдинов толком не мог объяснить. Он порой и сам этого не понимал.

— Ты смотри, — говорил он. — Запоминай. Все запоминай! Даже цвет пламени. Он ведь меняется… Ты работай — а это придет само. Ко мне само пришло.

Как все молодые, Николай был нетерпелив. Он не хотел ждать, пока «придет само». Он искал ответы в книгах и журналах. Закончив школу ФЗО, пошел в школу рабочей молодежи, затем — на курсы повышения квалификации. К нему ЭТО пришло намного раньше, чем к самоучке Незаметдинову.

Но ведь и время не стоит на месте. Экспресс-лаборатория северских мартенов давным-давно не останавливается из-за нехватки электроэнергии…

Вторым учителем Николая в цехе был Валентин Попов, окончивший северскую школу ФЗО всего на год раньше Арзамасцева. Правда, окончил ее Валентин блестяще — первый и единственный получил при выпуске сразу 10-й рабочий разряд (это при 12-разрядной сетке!). А Николая Арзамасцева, как и многих других хороших учеников, выпустили с 9-м разрядом.

В феврале 1957 года Валентин Попов создал первую на Северском заводе комсомольско-молодежную бригаду и пригласил в нее Николая первым подручным.

Печка молодым сталеварам досталась тяжелая — третий мартен: капризный, неустойчивый, буйный. Он шел горячо, грел металл быстро, но при доводке стали до точного состава происходило бурное, стремительное вскипание, расплавленный шлак поднимался очень высоко, пробивал насыпанные подручными ложные пороги из доломита, отбрасывал заслонки и огненными ручьями хлестал на рабочую площадку через все три окна мартена.

Происходило это почти при каждой плавке.

Сталевары, как могли, готовились к буйству шлака, подставляли под ложные пороги железные короба, но шлак быстро заполнял их и выплескивался через края.

Молодые сталевары охлаждали огненную массу водой, скалывали и убирали вручную. Это изматывало, отнимало все силы, а потом еще предстояло выпускать плавку.

Когда возвращался Николай домой — валился пластом, проваливался в черный, бездонный сон и еле-еле успевал прийти в себя до следующей смены. Даже в кино ходил с молодой женой Лидой только по выходным. В другие дни и желания не возникало.

— Неужели всегда у тебя будет такая работа? — с ужасом спрашивала Лида.

Она была студенткой, готовилась стать учительницей, знала, что можно отдавать работе целые дни, без остатка, но такого чисто физического изнеможения еще не представляла.

— Ничего, привыкну, — отвечал Николай. — Другие-то привыкают. А я ведь посильней других.

Всегда, когда бывало трудно, он уговаривал себя тем, что «посильней других». И, значит, должен, обязан выдержать то, что выдерживают и другие.

— А может, и придумают что-то с этой печкой, — добавлял он. — Может, и сами что-нибудь сообразим.

Постепенно он на самом деле начал привыкать. А вот с мартеном ничего не придумывалось.

— Занозистая нам попалась печка! — говорил Валентин Попов. — И не Знаешь, что с ней делать… Учиться надо, чтоб понять!

Коренастый, пружинистый, стремительный — казалось, уж такой-то должен переломить характер любой печи, подмять ее под себя. Плавки он выдавал отличные — точные по составу и быстрые. Тут печь ему уступала. А расплавленный шлак на рабочую площадку все равно выплевывала.

Много позже, когда оба — и Валентин и Николай — набрались знаний, опыта, когда Валентин окончил техникум, поняли оба, что был в этой печке, наскоро построенной в трудные военные годы, какой-то конструктивный просчет и потому не усмирять ее надо было, а реконструировать. Но еще намного раньше поняли это инженеры, о которых речь впереди.

А пока Валентин Попов учил Николая не уступать мартену, не идти у него на поводу.

— Бесхарактерный сталевар, — часто говорил Попов, — это не сталевар!

Позже, после армии, Николай Арзамасцев начал работать с мастером Алексеем Михайловичем Русиным, Герой Труда, делегат XXII съезда партии, Русин к тому времени уже имел за плечами 16-летний сталеварский опыт.

От Алексея Михайловича и услышал Арзамасцев еще две точные формулы, которые помогли ему сформировать свой собственный стиль.

— Настоящий сталевар, — говорил Русин, — ведет печь горячо.

— Настоящий сталевар, — добавлял Русин, — садит плавку быстро, энергично.

Садить плавку — это заваливать в мартен шихту. Чисто сталеварское выражение.

…Однажды мне довелось увидеть, как Николай Григорьевич Арзамасцев принял печь у сменщика, который уже начал завалку шихты. Все произошло стремительно, за какие-то три-четыре минуты. Арзамасцев буквально взлетел по железной лесенке на балкончик, протянувшийся вдоль мартеновского свода, высоко над разливочным отделением, и исчез за печью.

Я обогнул печь, вышел с другой стороны на рабочую площадку и увидел, что уже не одна, а две завалочные машины суют мульды с металлоломом в раскаленное чрево мартена. От второй, дальней машины отходил Арзамасцев. Только что, вот буквально перед его появлением, завалку шихты вела одна машина. Ему понадобилось меньше времени, чтоб осмотреть печь, договориться о второй машине и подвести ее к своему мартену, чем мне — чтоб обойти вокруг печи и осмыслить, что он сделал.

И показалось мне, что это в самом чистом виде тот энергичный стиль, который формировался под влиянием Русина и Попова.

Оно, впрочем, и не удивительно. Валентин Васильевич Попов сейчас не только парторг мартеновского цеха, но и начальник той смены, в которой работает Арзамасцев. А Алексей Михайлович Русин — уже 14 лет мастер этой смены.

Сталеваром Николай Арзамасцев стал в марте 1958 года, а первое свое рационализаторское предложение внес он еще в конце 1957 года, когда был подручным.