Чтение онлайн

Зловеще шумят камыши, вымокший до нитки Шэн Чжи грызет всухомятку ячменную лепешку и ждет наступления темноты.

Разве кому-нибудь из тех, кто знал его в той, прежней его жизни, могло хотя бы случайно прийти в голову, что робкий, беспрекословно покорный Шэн станет партизанским связным?

А сам Шэн? Сам Шэн, вернее, тот, каким он был когда-то, ни за что не поверил бы, что с ним может произойти такая удивительная перемена.

Да, когда-то Шэн был исполнительным, безропотно послушным рабочим. Жил в пригороде Харбина, а работал в самом Харбине — в главных железнодорожных мастерских. Семья у него была большая — шестеро, а он, глава семьи, — седьмой. Заработков его на то, чтобы сводить концы с концами, кое-как хватало, а вот сладости... Пакет с хуошэном — поджаренным арахисом — он мог принести детишкам не чаще, чем раз в месяц.

А потом становилось все тяжелее и тяжелее. Словно из рукава злого фокусника посыпались на семью Шэна всякие невзгоды, одна хуже другой. Когда же Маньчжурию оккупировали японцы, жить стало и вовсе невмоготу.

Японцы до отказа забили тюрьмы, опутали китайское население густой сетью провокаторов, доносчиков и шпиков. Под наблюдение тайной полиции были взяты гостиницы и постоялые дворы, железнодорожные вокзалы и пристани, почтово-телеграфные конторы и присутственные места. На вокзальных перронах перед приходом и отходом поездов крутились агенты. Чем-то ты не понравился, и за тобою сразу увяжется хвост. А разве можно догадаться, кто таскается за тобою под видом разносчика зелени, водоноса или рикши? Шпики не спускали глаз с магазинов, фотоателье, кафе, театров и кинотеатров, с ресторанов, аптек и даже с уличных торговцев, продающих вразнос прохладительные напитки, сладости и мороженое. Тайная полиция держала под особым контролем торговлю радиоаппаратурой, фотоматериалами и медикаментами.

Оккупанты свирепствовали, хватая всех по малейшему подозрению. Облавы следовали одна за другой, а маньчжурская полиция по первому требованию военных властей передавала японцам задержанных патриотов.

Разве мог он, Шэн Чжи, смотреть спокойно на ужасы, которые творились у него на глазах?

Когда однажды к нему подошел давнишний дружок, механик из паровозного депо, и завел разговор о том, что вчера японцы схватили и увезли неизвестно куда его соседа, а потом как бы между делом намекнул, что у него есть возможность выйти на связь с партизанами, Шэн не стал притворяться и делать вид, что не понял намека.

— Я сочувствую партизанам. Только чем я могу быть полезен им? — ответил Шэн старому другу, с которым к тому же они еще и состояли в дальнем родстве.

Тот помолчал. Скорее всего размышляя, продолжать разговор или нет. И решился продолжить:

— У тебя золотые руки, Шэн. Как насчет того, чтобы делать винтовки? Сам понимаешь, — понизил голос, — оружие для партизан — главное, без него не обойтись. А где взять партизанам оружие? Разве только в бою — отнять у японцев. Так что подумай хорошенько...

И Шэн принялся думать.

Да, его душу переполняла ненависть к оккупантам, и он чувствовал, что встать на путь борьбы — его долг. И в то же время страшили непоправимые беды, к которым может привести этот путь. Один неосторожный шаг — и Шэна бросят в тюрьму. А что тогда будет с семьей? Что ждет жену и детей, если его, единственного кормильца, схватят жандармы? Мало того, что им не на что будет жить, — их могут отправить в концентрационный лагерь.

Шэну вспоминалось все, что он слышал об арестах и пытках, об ужасах, которые творятся в концлагерях. Никто из тех, кого вывезли в такой лагерь, обратно уже не вернулся.

Ночью Шэн долго не мог заснуть. В голову упрямо лезли мысли, от которых не отмахнешься. «Если я скажу товарищу: извини, брат, передумал, — то все решится само собой: не придется рисковать головой, а значит, и семью уберегу от несчастий», — размышлял Шэн.

За свою жизнь и за судьбу близких можно будет тогда не тревожиться. Но станет ли от этого легче самому Шэну?

На память пришло изречение одного из древних мудрецов: «Крепость сосны узнается в мороз, а твоя, человек, верность родине — в годину испытаний».

«Я должен быть с теми, кто борется, другого пути для меня нет», — окончательно решил для себя Шэн.

Настало утро. Шэн, как обычно, отправился на работу. У проходной его поджидал все тот же механик из паровозного депо.

— Что я должен делать? — только и спросил Шэн.

— На шестой линии пристани есть харчевня, а во дворе, за харчевней, сторожка. Вечером после работы тебя там будет ждать один наш товарищ, — шепнул механик.

Незнакомец, который ждал Шэна в сторожке, больше расспрашивал, чем говорил сам. Только убедившись, что Шэн из тех людей, с кем можно иметь дело, он повел речь о главном — об изготовлении оружия для партизан.

До этой встречи Шэн знал одно чувство — безысходность; чувство это руководило всеми его поступками, направленными на то, чтобы как-то выжить. А теперь он понял: его цель — борьба, и рядом — единомышленники, и их много — тех, кому ненавистны оккупанты и кто, невзирая на гонения и казни, будет бороться.

Первым заданием Шэна стало вытачивание деталей для партизанских винтовок-самоделок.

Поначалу Шэн очень побаивался старшего мастера. Когда этот высохший, облысевший человек выходил из своей фанерной каморки, помещавшейся в дальнем углу цеха, Шэн быстро прятал незаконченную деталь под ворох металлической стружки, замирая от страха.

И вдруг, к немалому своему удивлению, он узнал все от того же верного друга-механика, что его придирчивый, въедливый брюзга-начальник, с душой, казалось, столь же высохшей, как и его тело, активно сотрудничает с антияпонским подпольем и знает о задании Шэна. После этого Шэн стал выполнять партизанские заказы уже спокойнее, но, не искушенный в правилах конспирации, он как-то совсем упустил из виду, что в цехе может оказаться пара глаз, приносящих несчастье. И такая неосмотрительность обернулась для Шэна бедой.

Однажды глухой ночью перед входной дверью перенаселенного дома, где в убогой квартирке на втором этаже ютилось семейство Чжи, остановилась машина.

— Немедленно откройте! — донеслось из-за двери, содрогавшейся от ударов прикладами.

— Беги, Шэн, беги... Это за тобой... — прошептала жена и прижала вздрагивающие пальцы к щекам.

— Успокойся, пожалуйста, успокойся, — сдавил он острый локоток жены. — Скажешь, что я не возвращался домой.

Шэн метнулся в кухню, толчком распахнул створки окна и, чувствуя приближающийся топот бегущих вверх по лестнице жандармов, выпрыгнул в темный двор.