Чтение онлайн

Вскоре после половины восьмого перед новым амбаром остановилась первая линейка, доставившая боннвильского аптекаря с женой и дочерьми. Сразу же вслед за ней подкатил фургон, до отказа набитый людьми разных возрастов в броских желто-красных одеждах - семейство мексиканцев испанского происхождения. Конюх Билли и его помощник распрягли лошадей и привязали их у изгороди на задах нового амбара. Потом появилась бричка, доставившая Карахера, владельца питейного заведения и бакалейной лавки, наряженного в котелок, длиннополый сюртук, желтые остроносые штиблеты и неизменный красный шейный платок, который привез с собой не доставленный своевременно ящик лимонов. Казалось, гость теперь повалит сплошным потоком, но нет - целых полчаса никто больше не появлялся.

Энникстер с Карахером удалились в сбруйную и сразу же заспорили о том, как следует готовить знаменитый крюшон. Иногда их голоса поднимались до пронзительных выкриков.

–  Две с половиной кварты и чайная чашка шартреза!

–  Ерунда! Уж кому знать, как не мне! Только шампанское и чуть-чуть коньяку подплеснуть!

Жена аптекаря и ее сестра вошли в фуражную клеть, где для удобства дам был поставлен комод с зеркалом. Сам аптекарь в смущении переминался с ноги на ногу у входа: он поднял воротник, опасаясь сквозняков, лицо его было озабочено, так как он никак не мог решить, прилично ли будет надеть перчатки. Мексиканское семейство - отец, мать, пятеро детей и свояченица, словно застывшие, сидели на краешках взятых напрокат стульев, молчаливые, натянутые, потупив глаза и прижимая локти к бокам; они разглядывали исподлобья убранство помещения или с напряженным вниманием следили за младшим Ваккой, сыном одного из надсмотрщиков Кьен-Сабе, который с важным видом расхаживал по амбару в клетчатом пиджаке и белых нитяных перчатках и, сосредоточенно хмурясь, остругивал свечу прямо на пол, чтобы лучше скользить по нему во время танцев.

Прибыли музыканты - городской оркестр из Боннвиля, поскольку Энникстер умудрился в последний момент так оскорбить дирижера клубного оркестра, что тот наотрез отказался иметь с ним дело; они тотчас заняли свои места на подмостках в углу, и оттуда теперь то и дело доносился громкий хохот. Это они потешались над одним из своих собратьев - французом, которого почему-то называли «Рохлей». Отзвуки их шумного веселья растекались по всем углам пустого гулкого помещения, уходили ввысь, под стрехи. Аптекарь заметил проходившему мимо младшему Вакке, что они ведут себя черт знает как!

–  Простите, я занят,- бормотнул молодой человек, продолжая сосредоточенно строгать остаток свечи.

–  Две с половиной кварты! Две с половиной кварты!

–  С одной стороны, может, оно и так, но с другой - может, и нет. Кому, как не мне, знать.

По одну сторону амбара, во всю длину стены, тянулись стойла - числом четырнадцать,- пока еще чистые, пахнущие недавно распилованным лесом, с опилками в щелях настила. Аптекарь не спеша прошествовал вдоль стойл, останавливаясь, глубокомысленно разглядывая каждое. Дойдя до конца, он вернулся на свое прежнее место у входа в фуражную клеть, глубокомысленно покачивая головой и как бы выражая этим свое одобрение. А перчатки надеть он все-таки решил.

Уже совсем смеркалось. Во дворе, между амбаром и прочими надворными постройками, можно было видеть людей, которые, стоя на стремянках, зажигали там и сям японские фонарики. В потемках высоко над землей маячили только их лица, причудливо искаженные в тусклом красноватом свете. Постепенно, один за другим, загорелись все фонарики, и двор осветился; трава под ногами походила на мягчайшую древесную стружку зеленого цвета. Другая группа работников заполонила амбар, зажигая лампы и фонарики, находившиеся внутри. Скоро все помещение запестрело пятнышками света. Отсутствовавший некоторое время Вакка появился вновь с набитыми восковыми свечами карманами и снова принялся их скоблить, отказываясь отвечать на вопросы, заявляя во всеуслышание, что занят.

Снаружи послышался стук копыт и голоса. Пожаловали новые гости. Аптекарь, придя в замешательство при мысли, что он, быть может, преждевременно надел перчатки, поспешно сунул руки в карманы. А приехал Каттер, управлявший одним из секторов ранчо Магнуса Деррика, с женой и ее двумя незамужними кузинами. Им пришлось ехать пятнадцать миль по Проселку и не в экипаже, а верхом, так что миссис Каттер довольно громко жаловалась, что еле жива и предпочла бы идти спать, нежели танцевать. Ее кузины, нарядные, в гипюровых платьях на голубом чехле, всячески старались ее урезонить. Слышно было, как она капризничает. Доносились отдельные фразы: «в постель и никаких», «спина прямо разламывается», «и вообще я с самого начала не хотела ехать». Аптекарь, заметив, что Каттер достал перчатки из ридикюля жены, вынул руки из карманов.

Но тут произошла небольшая неприятность. В музыкантском углу началась драка. Кто-то опрокинул стул. Француза, видимо, совсем задразнили, и он кинулся на своих обидчиков, выкрикивая проклятия.

–  Нет уж!
– кричал он.- Это уж слишком! Заладил одно и то же, одно и то же! Но ничего, мы будем посмотреть. Ага, пусть закрывается, пока я ему рожу одним ударом не раскровянил!

Работникам, зажигавшим фонарики, пришлось вмешаться и утихомирить его.

Приехал Хувен с женой и дочерьми. Минна несла на руках маленькую Хильду, уснувшую по дороге. Минна была очень красива, просто на редкость хороша: черные волосы, бледное лицо, ярко-красные губы и голубые с прозеленью глаза. Одета она была в материнское подвенечное платье - дешевое платьишко из так называемого «фермерского атласа». Миссис Хувен надела для парада агатовые - правда поддельные - серьги. Хувен был в старом черном сюртуке Магнуса Деррика, с непомерно длинными рукавами, несуразно широком в плечах. Они с Каттером тотчас затеяли горячий спор по поводу того, кто из них хозяин какого-то бычка.

–  Да, а тавро…

–  Ах, майн гот, тавро!
– Хувен схватился за голову.- Тавро! Это есть для меня смешно! Это хорошо - тавро… только каждый будет сказать вам, что это мой бычок с черна звезда на лоб. Вы спрашивайт, кто хотите. Тавро? К черту тавро! У вас плохой память, и вы забывал, чей это бычок.

–  Пожалуйста, господа, посторонитесь!
– крикнул младший Вакка, который все еще умащивал пол.

Хувен быстро обернулся.

–  Ну, что там?
– воскликнул он, все еще возбужденный и готовый рассердиться на первого, кто попадет под руку.- Зачем толкайт? Ты что, здесь хозяин, что ли?

–  Ах, я занят, занят,- молодой человек с сосредоточенным видом продолжал идти в заданном направлении.

–  Две с половиной кварты! Две с половиной!

–  Ерунда! Кому и знать, как не мне!

Но амбар быстро заполнялся народом. То и дело со двора долетал стук колес. Один за другим в дверях появлялись гости - поодиночке, парами, семьями или шумными ватагами в пять-шесть человек. Вот показался Фелпс под руку со своей матерью; за ними десятник с ранчо Бродерсона с семьей; щеголеватый приказчик из боннвильского магазина - растерявшись среди незнакомой публики, он испуганно озирался по сторонам, не зная, куда девать свою шляпу. Две молоденькие мексиканки из Гвадалахары в кокетливых желтых с черным нарядах; команда португальцев-арендаторов Остермана, смуглых, с напомаженными волосами и закрученными колечками усами, от которых несло дешевыми духами. Явился Саррия; его гладкое лоснящееся лицо блестело от пота. На нем была новая сутана; под мышкой он держал широкополую шляпу. Его появление возбудило общий интерес. Он переходил от группы к группе, светский, любезный, направо и налево пожимая руки, с застывшей благосклонной улыбкой, которая весь вечер не сходила с его лица.

И вот новое явление, которое иначе как сенсацией назвать было невозможно. Среди гостей, толпившихся у входа, показался Остерман. На нем был фрак, белый жилет и лакированные туфли-лодочки - в общем, чудеса. Все так и ахнули. Гости подталкивали друг друга локтем и перешептывались, прикрываясь ладонью. Вот это наряд так наряд! А фалды-то, фалды! Может, на нем просто маскарадный костюм? Этот Остерман такой балагур, никогда не знаешь, что от него ждать.

Музыканты начали настраивать инструменты. Из их угла неслись нестройные, правда, приглушенные звуки: тихое пиликанье скрипок, глухое звучание виолончели, мелодичное журчание флажолетов и басистый окот валторны, изредка слышалась раскатистая барабанная дробь. Гостей начинало разбирать веселье. С каждой минутой народу прибывало. Запах свежих досок и опилок мешался с ароматами сухих духов и циотов. В воздухе стоял гул голосов - гудящих мужских, звенящих женских,- перебиваемый то громким смехом, то шуршанием накрахмаленных нижних юбок. Гости стали рассаживаться на поставленных вдоль трех стен стульях. До этого они долго толпились у входа, отчего один конец абмара оказался заполненным народом, другой же - пустовал, но постепенно туда стали перемещаться волны белой кисеи и розового и голубого атласа, среди которых мелькали фигуры мужчин в черных костюмах; по мере того как исчезала первоначальная робость, разговоры начинали звучать громче. Группы, находящиеся в разных концах помещения, стали громко перекликаться между собой. А одна компания так даже перебежала из одного конца амбара на другой.