Чтение онлайн

— Я думал, есть откуда. Ведь это ты вместе с Пармелли пудрил нам мозги этим дурацким списком.

«Так вот в чем дело», — подумал Сперанза; ему показалось, что он уразумел наконец суть происходящего. И проговорил:

— Список действительно есть. И в нем сейчас остался один-единственный…

Директор Бакли осклабился.

— Все, Джонни, кончился ваш список. Теперь пошел мой. И начинается он, Джонни-бой, с тебя.

Первым же ударом директор Бакли сломал Сперанзе челюсть. А потом, начав бить ногами, он снова уже не смог остановиться, потому что с каждым криком корчащегося на кафельном полу человечка директор ощущал себя все свободнее. А ведь сказано даже в Конституции США: все люди рождаются равными, свободными и наделенными стремлением к счастью.

И каждый стремится к нему, как умеет.

Было без четверти десять утра, когда сидевший за рулем Молдер вдруг взял вправо, прижался к обочине и остановил машину. Скалли не сказала ни слова, когда резкое торможение качнуло ее на сиденье и заставило клюнуть носом так, что ремни безопасности отчетливо напряглись и скрипнули у нее на груди. Только покосилась на напарника. Но тот не ответил на ее взгляд; проворно отстегнувшись, он вышел из машины и, отойдя на пару шагов, заложил руки за спиной и, замерев нелепым памятником, уставился вдаль.

Тогда Скалли тоже покинула салон «тауруса».

Трепещущие в утреннем мареве поля тянулись до самого горизонта. С неба сыпались пронзительные, раскаленные, несмотря на довольно ранний час, солнечные лучи. Редкие деревья, росшие по обочине, уже в это время почти не давали тени.

— Что такое, Молдер? — тихо спросила Скалли. — Что опять?

Молдер не обернулся.

— Это лишено всякого смысла, — негромко проговорил он.

По шоссе с ревом, как разъяренный динозавр, промчался здоровенный контейнеровоз. Стонущий, безжалостно разодранный пополам воздух упругой волной ударил в спины агентам. Их «таурус» заметно качнуло.

— Что лишено смысла?

— То, что всех собак повесили на покойника Пармелли.

— Молдер, — с мукой выговорила Скалли, поняв, что опять предстоит разговор долгий, бессмысленный и слишком похожий на психотерапевтические увещевания ненормального. — Я думала, мы уже все это обговорили и закончили. Дело закрыто.

— А тебя не беспокоит, что согласно графику дежурств Пармелли не было в тюрьме, когда убили Рока?

— Это нельзя выяснить с абсолютной точностью. Момент убийства определен с погрешностью до двух часов, и, значит, дежурство Пармелли краешком, минут на двадцать — тридцать, все же наползает на вероятное время смерти.

Скалли, это подгонка.

— Что же. Могу сказать честно: мне тоже не слишком-то по душе, что дело закрыли. Я полагаю, у Пармелли и Рока был еще один сообщник. Возможно, в тюрьме, а возможно, и на воле.

— Зачем Пармелли было убивать Рока?

— Этого мы, скорее всего, никогда не узнаем. Но убийство младшего сообщника старшим после завершения дела — настолько обычное явление, что особенно удивляться тут не приходится.

— Зачем он рассказал тебе про список?

— Элементарно, Молдер! Чтобы директор тюрьмы испугался и отдал Рока! Мы же сами чуть не оказались пешками в их игре, когда ходатайствовали о его переводе в другую тюрьму!

— То пытается спасти сообщника, то, какие-то сутки спустя, забивает его до смерти? Не вяжется, Скалли, не вяжется! И вообще — начиная с самого начала, со списка, с первых убийств… Я просто не вижу мотива! Ни единого! Какой-то замкнутый круг: Нич якобы произнес свои угрозы, чтобы запутать полицию и в числе якобы списочных убийств спрятать какое-то действительно нужное, спланированное убийство, — но все убийства совершились только потому, что были произнесены угрозы Нича. Я не понимаю! И потом…

Он запнулся.

— Что еще? — устало спросила Скалли.

— Я не верю, что Пармелли вообще кого-то убивал.

— А кто тогда? Оживший Нич?

— Сперанза и Даниэла говорили, что видели его.

Это было уже слишком.

— Все кончено, Молдер. Давай просто поедем домой.

Еще какая-то машина, с шипением прорываясь сквозь жаркое густое утро, промчалась мимо. Агенты проводили ее взглядами.

— По-моему, это директор Бакли спешит на отдых.

— Отоспаться наконец, — кивнул Молдер. — Да, похоже, это его машина.

— Пошли-ка и мы.

— Пошли, — ответил Молдер, не трогаясь с места.

«Крайслер» Сэма Бакли стремительно уменьшался, уносясь в сторону Таллахасси по прямому, как стрела, известково-белому в слепящих солнечных лучах шоссе. До «крайслера» было уже ярдов восемьсот, когда он резко вильнул в сторону, потом в другую, потерял управление и, не снижая хода, выкатился в поле. Его кинуло раз, другой, на третий раз он взлетел так, словно пытался стать самолетом; точно на его пути встало одно из немногочисленных, но могучих, старых деревьев. Даже с такого расстояния было видно, насколько страшен оказался удар.

Хлопок и надсадный скрежет долетели секунды через три.

— Господи… — сказала Скалли.

И сама себя поймала на том, что в эти дни поминает Всевышнего слишком часто. Необъяснимо часто.

* * *

…Капот «крайслера» был промят, будто бумажный, до самой кабины. А в самой кабине — это они заметили, еще подъезжая, — было необъяснимо темно. Словно стекла за истекшие пять минут кто-то старательно зачернил. Закоптил. Закрасил.

Нет, это оказались не копоть и не краска.

Салон машины Сэма Бакли был полон мух. В замкнутом объеме натужно и всполошенно метался плотный, словно бы жидкий рой — как если бы густую черную жидкость, полную зеленых блесток, какая-то гигантская рука рассеянно крутила в поднятом в воздух стакане. Слышно было, как мухи гудят внутри.

— Откуда столько мух? — пробормотала Скалли, лихорадочно дергая дверцу; дверцу заклинило от удара, — Молдер, помоги же! Может, он еще жив!

Молдер неподвижно стоял рядом и сквозь странным образом уцелевшее ветровое стекло смотрел в вертящуюся, полную острого зеленого мерцания тьму внутри салона.

— Он мертв, Скалли. Не суетись. Наверняка мертв.

Такая убежденность и такой покой были в его голосе, что Скалли и впрямь оставила ручку дверцы и растерянно замерла, в недоумении глядя на бледное, ничего не выражающее напарника.