Чтение онлайн

Лондри миновал ряд установленных на столбах почтовых ящиков, обратив внимание, что красный флажок на их ящике был опущен; этот флажок находился в таком положении все последние пять лет.

Он свернул на узкую, заросшую травой гравийную дорогу.

Дом, что стоял на их ферме – классический викторианский, обшитый выкрашенной в белый цвет дранкой, с верандой и вычурными украшениями, – построил прадед Лондри в 1889 году. Это был уже третий по счету дом на том месте. Самой первой была бревенчатая избушка, сложенная еще в 1820 годы, когда его далекие предшественники осушили и расчистили находившееся тут Большое Черное болото. Следующий дом появился во времена гражданской войны, и Лондри довелось даже увидеть его на фотографии: он напоминал небольшую, обшитую дранкой коробку из-под соли, без всяких украшений и без веранды. Местная мудрость гласила, что чем красивее дом, тем крепче муж сидит под башмаком у своей жены. Если так, то прадедушка Сайрус был явно согнут в бараний рог и напрочь придавлен каблуком.

Лондри подогнал свой «сааб» к самой веранде и остановился. Несмотря на то, что солнце уже садилось, было жарко; но это была сухая и пыльная жара, совершенно не похожая на ту парную баню, что обычна для Вашингтона.

Лондри сидел и рассматривал дом. Никто не вышел на крыльцо, чтобы поприветствовать его, да и никогда уже не выйдет. Родители пять лет назад перестали заниматься фермерством и переехали во Флориду. Незамужняя сестра Барбара давно уже уехала в Кливленд и делала там карьеру как руководительница какой-то рекламной службы. Брат, Пол, работал вице-президентом отделения фирмы «Кока-Кола» в Атланте. Когда-то он был женат на очень приятной женщине по имени Кэрол, работавшей в Си-эн-эн, но они расстались, заключив между собой полюбовное соглашение, что будут содержать и воспитывать детей, – теперь жизнь Пола была подчинена этому соглашению, фирме «Кока-Кола» и заботе о двух сыновьях.

Сам Кит Лондри так и не женился – отчасти потому, что был научен опытом своего брата и большинства других знакомых ему людей, отчасти же из-за своей работы, которая отнюдь не благоприятствовала счастливой и безмятежной семейной жизни.

К тому же, если уж быть честным с самим собой – а почему бы им и не быть, – он так никогда и не смог до конца забыть Энни Прентис, жившую примерно в десяти милях от того места, где сейчас стояла перед родительским домом его машина. В 10,3 мили, если быть точным.

Кит Лондри выбрался из «сааба», потянулся, разминаясь, и внимательно оглядел старинное семейное владение, полученное когда-то на правах участка, выделившегося первопоселенцам. В наступавших сумерках ему вдруг представилась запомнившаяся картина: он сам, свежеиспеченный выпускник колледжа, стоит на веранде, держа в руке дорожную сумку, целуется на прощание с матерью и сестрой Барбарой, жмет руку Полу. Отец в тот момент стоял на улице, рядом с их «фордом» – на том самом месте, где сейчас возле своего «сааба» стоял сам Лондри. Сцена была прямо по Норману Роквеллу, с той только разницей, что Кит Лондри покидал родительский дом не ради того, чтобы пробить себе дорогу в жизни, – он отправлялся к зданию окружного суда, откуда уже дожидавшийся там на стоянке автобус должен был доставить очередную ежемесячную партию юношей округа Спенсер на призывной пункт в Толидо.

Кит Лондри хорошо запомнил, какое озабоченное выражение было тогда на лицах всех членов его семьи, но ему никак не удавалось в точности припомнить, что испытывал и делал тогда он сам.

Ему только помнилось, что самочувствие у него было вроде бы скверное, но в то же время его наполняли и предчувствие приключений, и желание вырваться из дома, и он даже испытывал из-за всего этого некоторое ощущение вины. Тогда он не понимал владевших им смешанных чувств и эмоций, сейчас же он вполне осознавал их; все эти чувства можно было выразить одной строчкой из какой-то старой песенки: как удержать на ферме того, кто успел уже повидать Париж.

Правда, сам он успел повидать не Париж, а Вьетнам; и призывников не выстраивали на деревенской площади на перекличку, не устраивали им торжественных проводов; а они потом не вернулись назад с победой и не прошли парадом, под оркестр, по Главной улице. И тем не менее обретенный жизненный опыт подействовал на Лондри именно так: он уже больше не возвратился назад на ферму. Конечно, физически он вернулся, и даже целым и невредимым, но душой и в мыслях своих он уже сюда никогда не возвращался: ферма с тех пор перестала быть для него домом.

Да, именно так оно и было. Четверть века назад он сошел с этого крыльца и вступил в мир, а теперь вот снова стоит на тех же самых ступеньках; лица родных, так ярко ожившие вдруг в его воображении, померкли и растаяли, оставив после себя ощущение неожиданной грусти.

«Ну что ж, пусть и один, но хоть, по крайней мере, снова дома», – сказал он самому себе.

Он поднялся по ступенькам, нащупал в кармане ключ и вошел.

В северной части Спенсервиля, в самой лучшей части городка, в 10,3 мили от фермы Лондри, Энни Бакстер, урожденная Прентис, перемывала посуду, оставшуюся на кухонном столе после ужина.

Ее муж, Клифф Бакстер, докончил банку пива, с трудом подавил отрыжку, бросил взгляд на часы и заявил:

– Мне надо назад на работу.

Энни поняла это еще раньше из того, что Клифф не переоделся перед ужином в обычные его домашние джинсы и безрукавку. Он остался в своей коричневатой форме полицейского и только подоткнул под воротник кухонное полотенце, чтобы капающий с мяса жир не попал на тщательно разглаженную рубашку. Энни обратила внимание, что под мышками и на груди у него проступили пятна пота. Пояс с кобурой и пистолетом висел на торчащем из стены крючке, фуражку он оставил в машине.

– И когда примерно вернешься? – спросила Энни.

– Сама знаешь, что бесполезно об этом спрашивать, малышка. – Клифф поднялся. – Откуда, черт возьми, мне знать? Не работа, а бардак. Чем дальше – тем хуже. Одни наркоманы и стебанутые подростки. – Он нацепил на себя пояс с кобурой.

Энни заметила, что муж застегнул пояс на самую последнюю дырочку; если бы она была сейчас в плохом настроении, то обязательно выказала бы свою готовность принести шило и проколоть следующую.

Клифф Бакстер увидел, что она оценивающе смотрит на обхват его талии, и проговорил:

– Ты меня слишком хорошо кормишь, черт возьми.

Ну, разумеется, она виновата, кто же еще.

– Мог бы поменьше налегать на пиво, – пробурчала она.

– А ты могла бы поменьше раскрывать рот.

Энни не ответила. У нее не было настроения ввязываться в ссору, поскольку все это ей было в общем-то совершенно безразлично.

Она посмотрела на мужа. При всем его избыточном весе, он во многих отношениях выглядел еще очень и очень неплохо: загорелый, с грубыми чертами лица, гривой густых каштановых волос и голубыми искрящимися глазами. Его внешность и его тело – вот что привлекло ее в Клиффе примерно двадцать лет тому назад, а также присущие ему обаяние скверного мальчишки и петушиная задиристость. Любовником он был хорошим, по крайней мере, по понятиям и стандартам этих краев и того времени. Он оказался в общем-то и вполне приемлемым отцом, и хорошим добытчиком, быстро поднявшись до должности начальника полиции. Но мужем он был неважным, хотя, если бы такой вопрос задали ему самому, он бы наверняка стал утверждать противоположное.