Сосед
Шрифт:
«Эх, была не была!»
Петька Горилла лезет по водосточной трубе. Сбегаются люди со всего двора. Малыши испуганно и восторженно пищат.
— Не смей! Слазь! — кричит дворничиха.
Он видит: внизу, в сквере, за шахматной доской — Федор Тихонович. Вот и пусть любуется!
Петька лезет долго. Чем выше, тем медленнее. Возле каждого вбитого в стену костыля — передышка. Все же добрался, отцепил змея. Теперь можно и вниз. Но Петька должен же покуражиться. Уцепившись левой рукой за трубу, он правой снимает кепочку и, размахивая ею, поет:
— «Эй, моряк, ты слишком долго плавал,
Я тебя успела позабыть…»
Поет с ужимками, кривляясь.
— Ой, упадет! — Раиса Георгиевна мечется по двору.
— Слазь, балбес! — ругается дворничиха.
Закончив концерт, Петька спускается. Его ругают, но он доволен. Утер нос археологу с его экспедицией. Подумаешь! Странно только, что Федор Тихонович все сидит, склонившись над доской, на Петьку и не смотрит. Ну и не надо!
Петька спустился, вытер испачканные руки о штаны, и тут Федор Тихонович все же заметил его:
— Паяц!
Сказал негромко, не вставая из-за доски, но Петька услышал. И хотя не знал, что такое паяц, понял: что-то плохое.
А тут на двор выскочила Петькина мать, тощая, костлявая, с серым изможденным лицом.
— Ирод! Рубаху-то как извозил?! И за что мне наказанье такое?
Женщины вокруг сочувственно кивали ей.
Петька криво усмехался. Потом, не отвечая, шагнул в подворотню, вразвалочку пошел по улице.
Началось лето. Ребята знали: экспедиция вот-вот отправится.
Однажды вечером Федор Тихонович играл с Сенькой в шахматы. Заморосил дождь, и они перебрались на «голубятню».
— Знаешь, Сеня, — сказал Федор Тихонович. — Хочу я с тобой потолковать…
В комнате никого больше не было. Тихо. Сенька радостно посмотрел в глаза Федору Тихоновичу. Наконец-то!
— Ты, Сеня, очень стоящий парень, — сказал Федор Тихонович, а сам лохматит, ерошит пальцем бровь. — И голова у тебя светлая. И дисциплина… Ну, а память… Как у кибернетической машины… — он усмехнулся.
Сенька тоже застенчиво улыбнулся.
— Да, — Федор Тихонович помолчал. И, словно сердясь на себя, резко кончил: — А в экспедицию я возьму Петьку. И ты уж, пожалуйста, не обижайся.
Сенька, растерявшись от неожиданности, опустил голову. Губы у него дрожали, и он не хотел, чтобы это заметил Федор Тихонович.
— Ты уж и сам на ногах твердо стоишь. Куда ни пойдешь — тебя везде с радостью. Хоть в институт, хоть на завод. Так? Так, — твердо повторил Федор Тихонович. — А Петька… Петька пропадет, если его на рельсы не поставить.
Они молча доиграли партию. Сенька рассеянно передвигал фигуры и вскоре сдался.
— Пойду, — сказал он, глядя куда-то мимо Федора Тихоновича.
— Иди, — сказал тот. — И не сердись. Понял? Не сердись…
Сенька ушел. А Федор Тихонович еще долго стоял у окна, глядел на мокрые, блестящие, словно свежеокрашенные крыши.
«Не хватало мне мороки! — думал он. — Хлебну лиха с этим Петькой. Да и какой я воспитатель?! Курам на смех. Ну, да ладно. Надо же с этим паяцем что-то делать?…»