Чтение онлайн

— По-моему, ты сердишься на меня. Думаешь, что я вел себя самым свинским образом.

Он внимательно посмотрел на ее нижнюю губу. Нет ли следа от укуса? Но нет, никаких следов. Нежные розовые губы даже не были накрашены.

— Сержусь? За что? Все решает случай, его игра. Фатум. Случайная драка, случайно кровью забрызгали тогу Гнея, случайно я увидела ее и решила, что мой муж убит. И то, что начались преждевременные роды, — тоже случай.

— Ты достойна счастья, боголюбимая Юлия.

— Я счастлива. Но я помню, что боги завистливы. Если бы я родила Гнею сына, это было бы счастьем чрезмерным. Но все равно я счастлива. Так счастлива, что чувствую — это не может продлиться долго. Я скоро умру… — Она произнесла это легко, с улыбкой.

— Не говори так! — Он схватил ее за руку. — Я не позволю!

Юлия повернулась и глянула ему в глаза — как тогда на пиру.

— Разве это в твоей власти?!

Она высвободила руку из его пальцев, но при этом продолжала смотреть ему в глаза. И вновь будто невидимая нить натянулась меж ними.

— «Каждый человек — кузнец своей судьбы», — это была любимая поговорка моего предка Аппия Клавдия Слепого. Он заставил римлян воевать с Пирром до победы.

— Если ты таков, как знаменитый Цек, то заставь римлян победить самих себя. — Юлия отвела взгляд.

— Я попробую.

Клодий почувствовал, что сердце его наполняется неведомой прежде решимостью, желанием свершить невозможное. Он резко повернулся и зашагал вверх по лестнице, к мраморному храму Венеры Победительницы, где стоял Помпей со своими ликторами, и подле — Цицерон. Храм устроили здесь, чтобы обойти запрет, так как в Риме нельзя было возводить постоянные каменные театры. Помпей уверял, что попросту построил храм, а при нем… небольшой такой театрик.

Меж скамьями сновали торговцы сырными пирогами и горячей колбасой, разносчики вина и холодной кипяченой воды. На лице Помпея застыло самодовольное выражение. Но из-под надменной гримасы, как из-под плохо надетой театральной маски, выглядывало раздражение и недовольство собой.

— Роскошный театр, такого и у греков нет, — рассуждал стоящий рядом с Помпеем Цицерон. — Хотя этот театр и походит на тот, что в Митиленах.

— Нет, там театр на склоне горы, а мы возвели это грандиозное сооружение посреди поля. Я велел заложить мощный фундамент, каких греки никогда не делали. Римляне умеют воевать и строить. И строят на века. Я сверх меры удивлюсь, если кто-нибудь соорудит нечто подобное. А, вот и Клодий, наш Византийский посол! Как посольство? Надеюсь, все прошло успешно.

Клодий ответил что-то вежливо-безличное, все равно Помпей не слушал, его интересовала только собственная персона и то, что этой персоны касалось, — сейчас это были игры в честь освящения храма Венеры Победительницы и театра.

— Как тебе представления? — спросил Помпей, всем своим видом показывая, что ожидает от своего друга, сенатора Клодия, похвал.

Цицерон демонстративно отвернулся: даже дружба Клодия с Великим не заставит примириться «Спасителя отечества» с Бешеным.

— Зрелище пышное, но скучноватое. Зачем было выводить на сцену шестьсот мулов в «Клитемнестре»? Или нести три тысячи кратеров в «Троянском коне»? [128] Я, признаться, долго боролся с Морфеем во время этой процессии, заснуть мне не давали соседи, которые вслух считали кратеры. Но Морфей все же одолел, и я проснулся лишь тогда, когда с просцениума в орхестру грохнулся служитель вместе с чашей. Многие тоже пробудились. Акустика в театре прекрасная. Кстати, неужели все кратеры были серебряные?

— Разумеется, серебряные. — Помпей надулся, обиженный словами Клодия.

— Я критикую совершенно по-дружески, — заверил тот.

— А вот Цицерону постановки понравились.

— Главное, что они понравились театральным критикам и прежде тому, кто выбирал пьесы, — ловко ускользнул от ответа Марк Туллий.

— Я буду вспоминать эти спектакли, когда поеду в Испанию. А впрочем, я не знаю, стоит ли мне ехать туда, — изобразил легкое раздумье Помпей. — Испания — удобная провинция, отрезанная от внешних врагов; ею можно управлять через легатов, а самому находиться подле Рима. Галлия или Сирия куда хуже защищены и находятся в непосредственном соприкосновении с противником.

— Испания — великолепная провинция, — поддакнул Цицерон. — Все завидуют твоему блестящему положению. И моему блестящему положению…

— Зачем ехать куда-то, если можно жить с красавицей-женой в усадьбе под Римом, — в свою очередь поддакнул Клодий. — К тому же, находясь рядом, можно контролировать Город, не так ли, Марк Туллий?

Цицерон позеленел:

— К чему разговаривать с этим потерявшим рассудок человеком? Клодий — скотина, животное, мразь! В юности он подставлял анус всем богатым фиглярам без разбору!

— В моем театре нужно забыть обиды, — прервал Цицерона консул.

Клодий расхохотался.

— Ну вот, у него опять приступ безумия! — воскликнул Цицерон.

— Я смеюсь в театре — что ж тут безумного? А ты ругаешься непотребно. Безумие, что ты порочишь меня перед Помпеем, с которым мы теперь друзья. Ведь мы друзья с тобой, консул? — Помпей величаво кивнул. — Всеобщее согласие, о котором Марк Туллий твердит на каждом шагу, я воплощаю на деле.

Цицерон обиделся, как девчонка, — даже слеза блеснула. Слеза или гноинка?

— Что ты такого можешь воплотить?!

— У меня множество планов. К примеру, я предлагаю консулу привлечь на свою сторону вольноотпущенников и даровать им права, равные правам римских граждан.

— Это невозможно! — оборвал его Помпей.

— Почему?

— Невозможно!

— Республика изменилась, она стала огромной, а управляют ею по-прежнему. Мы многое должны переиначить, чтобы наладить наше Государство. Необходимо создать в Городе специальные преторские когорты для наведения порядка.

«Ну что же ты, Великий! Укради у меня и эту идею! Я разрешаю! Только защити Рим от Цезаря!»

— Невозможно! — почти в ужасе выкрикнул консул. — Ничего нельзя менять! Надо лишь вернуть староримские добродетели.

— То, что изменилось навсегда, нельзя вернуть!

— Помпей — мой друг. И Цезарь — мой друг, — пробубнил Цицерон. — Твоя дружба лишь порочит Помпея. Клодий, ты порочишь Государство.

— О каком Государстве ты говоришь? — насмешливо спросил Клодий.

— О том, которое без меня обойтись не может! — с торжеством в голосе заявил Цицерон.