Чтение онлайн

Огненный язык, вырвавшись из окна, тут же разбух, пламя радостно загудело. Один из рабов, что пытался подобрать ларчик из сандалового дерева, извиваясь, подполз к огню. Но огонь был хитрее. В следующий миг пламя охватило засаленную рабскую тунику. Раб бросился бежать, огонь лишь разгорелся. Парень упал, стал кататься по мостовой. Остальным было не до него — старик пригоршнями швырял вниз монеты.

— Уходим, — сказал Ветулин. — Как бы нас не попытались перехватить.

Они двинулись дальше. На следующем перекрестке им повстречались шестеро солдат — возможно, из того отряда, что они прежде разбили. Едва заметив вооруженную толпу с факелами, солдаты кинулись наутек. Луций помчался следом. Настиг одного, ударил по спине мечом плашмя. Тот споткнулся, стал падать. Луций припечатал парня подбитой гвоздями подошвой калиги к мостовой.

— Лежать, — прохрипел. И еще раз ударил — по голове, чтобы не смел ослушаться.

Один из солдат обернулся, кинулся было на помощь товарищу, потом передумал, метнулся в переулок. Луций настиг и его. Зазвенела сталь, на миг соприкоснувшись, затем — треск, так трещит полено, раскалываясь на лучины, — меч Луция вошел солдату в шею.

Луций, хмелея от крови, хотел ринуться дальше в погоню, но Ветулин его остановил:

— Нам не туда.

— Отбросы арены!

— Нам не туда. Уходим.

— Эй, Октавий! Антоний! — закричал Луций. — Вы никого не получите! Слышите, никого! Мы будем сражаться! У нас есть Секст Помпей! Сын Великого!

— Надеюсь, они не получат Цицерона, — сказал Ветулин и добавил тихо: — Хотя бы.

Носилки покачивались на ходу. Рабы не шли — бежали. Куда его несут? Ах да, кажется, в усадьбу. Там можно будет лечь… уснуть… Тошнота вновь подступила к горлу. Что же они так раскачивают носилки? Надо прикрикнуть на них. Они стараются. Не надо кричать. Они хотят его спасти. Зачем? Он так устал.

Умереть — значит, отдохнуть. Он был уже не против смерти. Он уже не боялся. Почти.

Рабы торопились. Вот их сандалии зашлепали по мощеному двору усадьбы. Носилки аккуратно опустили. Марк Туллий выбрался, опираясь на сильные руки и плечи носильщиков. Покачнулся, как пьяный. Кто-то поддержал его под локоть. Прислуга высыпала из дома встречать хозяина. Не ожидали, что он приедет из Города зимой. Верно, разленились… отдыхали… О, как он мечтает отдохнуть! Ничего не надо — только отдохнуть. Цицерон прошел в спальню и лег на кровать, закутавшись в тогу. Раб принес кувшин с разбавленным вином, но Марк Туллий даже не повернулся. Он лежал, не двигаясь.

Кричали вороны. Они преследовали Цицерона от самого моря, иногда спускаясь к носилкам так низко, будто собирались вцепиться в волосы рабам или оторвать кусок ткани от обивки носилок. Теперь самая нахальная птица уселась на окно и расхаживала взад и вперед. Неужели это конец? Неужели?… Цицерон почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Уже не раз приходилось ему переживать подобное отчаяние — когда Клодий выгнал его из Рима и консуляр, все потеряв, отправлялся неведомо куда, не представляя, как будет жить и что делать дальше… Тогда у него были друзья. Помпей Великий, Катон… Их нет больше. Помпей проиграл битву при Фарсале, где полегли тысячи и тысячи сторонников Республики, и бежал, чтобы быть предательски зарезанным в Египте. Говорят, перед смертью Великий процитировал своего любимого Софокла:

Наверняка, вымысел. То есть про то, что Великий цитировал стихи, вымысел. А про тирана и раба — все правда. Жена или сын придумали историю с цитатой, когда на их глазах в лодке, что плыла к берегу, Великому в спину всадили меч. Катон покончил с собой в Утике, лишь бы не признавать власть тирана Цезаря, лишь бы не склонять перед лысым развратником головы. Катон стоил ста тысяч.

Ворон все расхаживал по подоконнику, все каркал…

Цицерон поплотнее закутался в тогу. Было очень холодно. Но консуляр не дрожал — просто ощущал, что холодно. Может быть, он уже умер, как многие его друзья? Как те, кто пал при Фарсале. Сколько их там осталось, на том проклятом богами поле? Кто их считал? Кто… Цезарь? Или Марк Антоний? Мерзавец Антоний… Мерзавец… Мерзавец… Хуже Клодия. И Октавий хуже.

Марк Туллий так надеялся, что после убийства Цезаря еще можно что-то сделать — повернуть корабль, вновь распустить парус и плыть, плыть, вопреки всем штормовым ветрам, и пусть все видят удивительную неправдоподобную славу Республики.

Да, тиран умер, Марк Антоний перепугался и готов был помириться с убийцами Цезаря. Цезарианцы возлежали за одним столом с убийцами, изображая примирение. Республиканцы торжествовали и мнили, что спасли Государство. Никто не обратил внимания на этого хилого мальчишку Октавия, которого Цезарь по своему завещанию усыновил. Октавий так льстил, так обманывал, так лицедействовал, что обманул всех… всех… И Марка Туллия в том числе.

Когда уже все сделалось яснее ясного, надо было пробраться в дом Октавия и покончить с собой в его атрии, дабы вызвать духа мщения, который будет преследовать хилого тирана до самой могилы.

Цицерон слабо улыбнулся. Это было бы хорошо, так хорошо, что… невозможно. В дом Октавия пробраться не удастся, Цицерона схватят раньше. Да и нет никаких духов мщения, не надо обольщаться. Убийцы уже идут по следу. Имя Цицерона в самом начале списка. Вместе с сыном Марком, братом и племянником — так сказал Луций.

Ворон все каркал… Проклятая птица!

Хорошо, сын Марк сейчас в войсках Брута, туда ни Октавию, ни Марку Антонию не дотянуться. Но что будет с Квинтом и племянником? И с самим Цицероном?

О боги, что же такое случилось с Республикой? Неужели нельзя было ее спасти?

— Я слишком поздно встал… я был один… — прошептал Цицерон.

Ворон закричал надсадно, пронзительно и стал биться об оконную решетку.

В атрии послышался шум. В соседней комнате забегали рабы. Кто-то закричал. Марк Туллий не шевелился. Подумаешь — кричат, бегают. Зачем? Двое слуг влетели в спальню, один опрокинул столик с кувшином. Звеня, тот покатился по полу.

— Доминус, надо бежать. Прибежал мальчишка, сын привратника, говорит, видел совсем недалеко центуриона с солдатами. Мы унесем тебя, посадим на корабль. Скорее…