Чтение онлайн

– Как салат? – спрашивает он так невинно, что я готов его убить.

Киваю на экран:

– Что смотришь?

– Проверяю два закона кинематографа.

– Какие?

– Первый закон гласит: «Любой фильм, название которого заканчивается на «-атор», ничего не стоит».

– А второй?

– «Качество любого фильма находится в обратной зависимости от количества снятых в нем вертолетов».

– В каком-то смысле,– говорит Аи, когда мы приходим на станцию Кита-Сэндзю,– я хотела бы, чтобы ты не показывал мне этих писем.

– Почему?

Аи позвякивает монетами.

– Не думаю, что тебе понравится то, что я действительно думаю.

Последние мотыльки осени вьются в мигающем свете фонарей.

– Я показал их тебе именно затем, чтобы услышать, что ты о них думаешь.

Аи покупает билет – я показываю проездной,– и мы спускаемся на платформу.

– Ты нужен своей матери, и твоя жизнь могла бы стать намного богаче, если бы она была радом. Твоя отстраненность не поможет ни тебе, ни ей. Эти письма – переговоры о мире.

Ее слова отчасти сбивают меня с толку.

– Если она хочет, чтобы я написал ей или позвонил, почему она не дала мне свой адрес в Нагано?

– А тебе не приходило в голову, что она боится дать тебе возможность отвергнуть ее? – Аи ловит мой взгляд.– И потом, она ведь написала тебе, где живет,– «Гора Хакуба».

Я смотрю в сторону.

– «Гора Хакуба» – это не адрес.

Аи останавливается.

– Миякэ, для такого умного парня,– «вззззззззз!» – звенит мой детектор сарказма,– ты просто виртуоз самообмана. У подножия Хакубы не может быть больше десятка отелей. По сравнению с поиском безымянного человека в Токио найти твою мать – пара пустяков. Ты мог бы найти ее завтра к вечеру, если бы действительно хотел.

Эта девушка зашла слишком далеко. Я понимаю, что надо остановиться, но не могу.

– А почему ты так уверена, что не хочу?

– Я тебе не психоаналитик.– Аи небрежно пожимает плечами.– Это ты мне скажи. Злишься? Винишь ее?

– Нет.– Аи абсолютно ничего не понимает про все эти вещи.– У нее было семь лет, чтобы вернуться к нам, и еще девять лет, чтобы вернуться ко мне.

Аи хмурится:

– Хорошо, но если тебе не хочется знать, что я на самом деле думаю о твоих делах, говорил бы о погоде, а не показывал личные письма. И какого черта, Миякэ…

– В чем дело?

– Аи почти кричит:

– Тебе что, так нужно курить?

Я прячу макартуровскую зажигалку и возвращаю пачку «Парламента» в карман рубашки.

– Не думал, что это так тебя задевает.

Едва сказав эти слова, я понимаю, что в них слишком много злобы.

Аи кричит, совсем выйдя из себя:

– Как это может меня не задевать? С тех пор, как мне исполнилось девять лет, мои руки как подушки для булавок, только поэтому моя поджелудочная железа меня еще не убила. Я переношу гипогликемию дважды в год, а ты наполняешь свои легкие раком – и легкие всех, кто стоит с подветренной стороны,– просто потому, что хочешь походить на ковбоя. Да, Миякэ, то, что ты куришь, меня действительно задевает.

Мне нечего возразить.

Вечер вдребезги.

Подходит поезд. Мы садимся рядом и едем к Уэно, но точно так же мы могли бы сидеть в разных городах. Лучше бы так. Радостные обитатели рекламного мира насмехаются надо мной, сияя мятными улыбками. Аи молчит. Как только что-нибудь налаживается – оно обречено. Мы выходим на станции Уэно, где так тихо, как только может быть тихо на станции Уэно.

– Ты не против, если я провожу тебя до твоей платформы? – спрашиваю я, предлагая помириться.

Аи пожимает плечами. Мы идем по коридору, бесконечному, будто камера для анабиоза в космическом ковчеге. Впереди раздаются настойчивые глухие удары – человек в оранжевом с силой колотит что-то подобием обитого резиной молотка. Это что-то – или кто-то – скрыто за колонной. Мы обходим этого человека – нам нужно пройти мимо него, чтобы добраться до платформы Аи. Я и в самом деле думаю, что он решил забить кого-то до смерти. Но это всего лишь плитка пола, которую он пытается вогнать в слишком маленькое для нее отверстие. Бух! Бух! Бух!

– Вот это,– говорит Аи, скорее всего, сама себе,– и есть жизнь.

Из тоннеля доносится волчий вой приближающегося поезда, и волосы Аи шевелятся в потоке воздуха. Мне грустно.

– Э-э… Аи…– начинаю я, но Аи прерывает меня, раздраженно тряхнув головой.

– Я тебе позвоню.

Означает ли это: «Все хорошо, не волнуйся» или «Не смей звонить мне, пока я тебя не прощу»? Великолепная Двусмысленность, достойная студентки, выигравшей стипендию Парижской консерватории. Приходит поезд, она садится, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу.

Повинуясь порыву, я машу ей одной рукой, а другой вытаскиваю из кармана рубашки пачку «Парламента» и бросаю в зазор между поездом и платформой. Но Аи уже закрыла глаза. Поезд трогается. Она ничего не увидела.

Черт. Вот это, думаю я про себя, вот это и есть жизнь.

Моя крысиная нора в «Нероне» каждый вечер точно съеживается. Геенна пылает все жарче. Сатико ничего не говорит мне про Аи. Ночь в среду самая напряженная из всех предыдущих. Час ночи, два часа – время несется вскачь. Душевные волнения выматывают. Наверное, именно поэтому я стараюсь их избегать. Как только что-нибудь налаживается, оно обречено. Дои посасывает кубики льда, чешет пальцем в ноздре и тасует колоду карт.

– Возьми карту,– говорит он.– Любую.

Я качаю головой – нет настроения.

– Давай! Это древнее шумерское колдовство с наворотами третьего тысячелетия, мэн.– Дои подсовывает мне разложенные веером карты и отворачивается. Беру карту.– Запомни ее, но не говори мне.

Девятка бубей.

– Ну? Положи ее обратно и тасуй колоду! Как угодно, сколько хочешь, где хочешь, лишь бы уничтожить все мыслимые намеки на твою карту…

Я так и делаю – Дои определенно не мог ничего видеть. Окошечко заслоняет фигура Томоми.