Чтение онлайн

– Она по-прежнему уклоняется от ответа.

– Старые-то мне вернули…

– Мне бы очень помогло, если бы вы рассказали немного подробнее о…

Она лижет луковицу.

– А вот новые я обратно не получила.

– Это были ценные фотографии?

Она кусает луковицу. Луковица хрустит.

Из бокового кабинета выходит госпожа Сасаки и кивает Даме с фотографиями.

– Ну и пекло сегодня.

Дама с фотографиями говорит, жуя луковую жвачку:

– Они мне нужны, чтобы прикрыть часы,.

– Боюсь, сегодня у нас фотографий нет. Возможно, завтра вы их найдете. Не пробовали искать около пруда Синобадзу? [36] Дама с фотографиями хмурится:

– Что это моим фотографиям там делать?

– Госпожа Сасаки пожимает плечами:

– Как знать? В жару там прохладно.

– Она кивает:

– Как знать…

– И бредет прочь.

– Она постоянный клиент?

Госпожа Сасаки направляется к письменному столу.

– Мы входим в ее маршрут. Просто будь с ней вежлив, это ведь ничего не стоит. Ты понял, что за «фотографии» она имела в виду?

– Наверно, какой-нибудь семейный альбом?

– Сначала я тоже поняла ее буквально.– Госпожа Сасаки, как всегда, точно выбирает слова.– Но, похоже, что она говорит о своих воспоминаниях.

Мы смотрим, как она исчезает в мерцающем свете. Цикады гудят то тише, то громче.

– Мы – это всего лишь наши воспоминания.

Луна передвинулась. Успокоившись, Андзю маленькими глотками пьет чай. Я где-то на границе между сном и бодрствованием. Изо всех сил пытаюсь вспомнить мамино лицо. Мне кажется, что я помню запах ее духов, но точно сказать не могу. Чувствую, как Андзю устраивается внутри калачика, которым я свернулся. Она все еще думает о маме.

– Последний раз мы с ней виделись в доме дяди Толстосума в Кагосиме. Когда в последний раз уезжали с Якусимы.

– В день рожденья секретного пляжа. Два года назад?

– Три. Два года назад был день рожденья надувной лодки.

– Она уехала так неожиданно. Пробыла целую неделю, а потом просто исчезла.

– Хочешь, расскажу секрет?

– Я тотчас просыпаюсь.

– Настоящий?

– Я уже не маленькая. Конечно, настоящий.

– Тогда давай.

– Пшеничка велела никому не рассказывать, даже тебе.

– О чем?

– О том, почему она тогда уехала. Я говорю о маме.

– И ты молчала три года? Я думал, она уехала, потому что заболела.

Андзю зевает, демонстрируя равнодушие к тому, что я думаю или думал.

– Расскажи.

– В тот день я плохо себя чувствовала. Ты был на футбольной тренировке. Я делала уроки за столом на первом этаже. Мама стала готовить тэмпуру [37] .

Голос Андзю будто надломился. По мне, лучше бы она рыдала.

– Она макала в тесто разные странные вещи.

– Какие странные вещи?

– Несъедобные. Свои часики, свечку, чайный пакетик, лампочку. Лампочка лопнула в кипящем масле, а мама нехорошо засмеялась. Кольцо. Потом она положила все это на блюдо со слоем мисо [38] и поставила передо мной.

– И что ты сказала?

– Ничего.

– А она?

– Она сказала, что это игра. Я сказала: «Ты пьяная». Она ответила, что это все из-за Якусимы. Я спросила, почему она не может играть без выпивки. Она спросила, почему мне не нравится, как она готовит. Она велела, чтобы я съела свой ужин, как примерная девочка. Я сказала: «Я не могу есть такие вещи». И она рассердилась. Помнишь, какой ужасной она иногда бывала, когда приезжала к нам? Я не помню, как она выглядит, но это я помню.

– Что было потом?

– Пришла тетя Толстосум и увела ее в спальню. Я слышала…– Андзю глотает слезы.– Она плакала.

– Мама плакала?

– Тетя Толстосум вернулась и сказала, что если я кому-нибудь расскажу об этом, то может прийти плохой доктор и забрать маму.– Андзю хмурится.– Поэтому я вроде как заставила себя об этом забыть. Но не по-настоящему.

Ухает сова.

Я должен заснуть. Андзю покачивается, медленно-медленно.

Вдалеке лает собака, потревоженная реальностью или воспоминанием.

– Не езди завтра в Кагосиму, Эйдзи.

– Я должен ехать. Я защитник.

– Не езди.

Я не понимаю.

– Почему?

– Тогда поезжай. Мне плевать.

– Всего на два дня.

– Андзю кричит:

– Не ты один можешь совершать взрослые поступки!

– Что ты хочешь сказать?

– Я-то знаю, а ты догадайся!

– Что ты хочешь сделать?

– Узнаешь, когда вернешься со своего футбола!

– Скажи!

– Я тебя не слышу! Ты в Кагосиме!

– Скажи! – Я встревожен.

– В голосе у нее злорадство:

– Увидишь. Увидишь.

– Все равно, кому интересно, что ты там задумала?

– Утром я видела жемчужную змею!

Теперь я уверен, что она врет. Жемчужная змея – это глупая сказка, которую бабушка рассказывает, чтобы нас напугать. Она говорит, что эта змея жила в амбаре семьи Миякэ еще до того, как она сама родилась, и что она появляется, чтобы возвестить о приближении смерти. Мы с Андзю давным-давно перестали в нее верить, только бабушке это невдомек. Мне обидно, что Андзю думает, будто меня можно запугать и заставить повиноваться россказнями о жемчужной змее. Мартовская птица-полуночник пытается вспомнить свою песню. Она то и дело выбивается из темы и начинает заново. Каждую весну я вспоминаю эту птицу, а к сезону дождей снова забываю. Потом мне все же хочется помириться с сестренкой, но она уже спит или притворяется спящей.

Я и не заметил, как стрелки «Фудзифильма» контрабандой протащили три часа через границу времени. До рассвета еще часа два. Ночь сплела уже три четверти своей липкой паутины. На работе я весь день буду как выжатый лимон. Госпожа Сасаки предупредила, что в субботу дел больше, чем в будни, потому что те, кто едет на работу, лучше следят за багажом, чем те, кто в выходные отправляется за покупками или с пятницы гуляет всю ночь напролет, кроме того, многие ждут субботы, чтобы прийти забрать то, что потеряли. Наверно, повсюду будут крутиться репортеры, вынюхивая что-нибудь новенькое про господина Аояму. Бедняга. Внезапно и бесцеремонно, словно пуля над ухом, звонннннннннит телефон. Этот буравящий звук вселяет чувство вины и страха. Телефон звонннннннннит. Странно. Телефон появился у меня только на прошлой неделе. Никто не знает моего номера. Телефон звонннннннннит. А вдруг это какой-нибудь извращенец забавляется, выбирая номера наугад? Стоит ответить, и моргнуть не успею, как этот психопат окажется в моем душе. Ни за что. Телефон звонннннннннннит. Бунтаро? Что-то случилось? Но что? Телефон звонннннннннит. Стоп. Мой номер знают в «Осуги и Босуги» – допустим, одна из коллег Акико Като прочитала мое письмо прежде, чем та пустила его в машинку для резки бумаг, и невольно прониклась сочувствием к моему положению. Она связывается с моим отцом, которому приходится ждать, пока уснет его жена, прежде чем собраться с духом и позвонить мне. Он прячет свой хриплый, торопливый шепот в закрытой комнате. «Возьми трубку!» Телефон звонннннннннит. Пора делать выбор. Нет. Пусть он замолчит. «Возьми трубку!» Я слетаю со своего футона, цепляюсь ногой за крючки застежки, спотыкаюсь о футляр от гитары и кидаюсь к трубке.