Соломинка
Шрифт:
Одно дело самому бурчать на мастера и совсем другое - позволять кому-то плевать ему вслед. Мешочек с косичкой жег грудь, а в голове крутились презрительные реплики Таркина и детские воспоминания. Он никогда не жаловался своей матери, невзирая на кошмар рабства, так почему же, став джедаем, начал распускать сопли?
И на дурной пример мастера пожаловаться нельзя при всем желании: Оби-Ван всегда демонстрировал только одно состояние. Он заявлял, что в полном порядке, даже валяясь в грязи и истекая кровью на какой-то помойке.
Зато Энакину было о чем побурчать... Пожаловаться. Он стонал и с удовольствием принимал чужие утешения и уверения в том, какой он замечательный. Все остальные его не понимают, такого нежного душой и хрупкого.
Когда до Скайуокера дошла эта мысль - совершенно неожиданно, прямо на поле боя, под обстрелом вражеской артиллерии, рыцарь так и замер, ошарашенный неожиданным откровением, и только рев Рекса практически в ухо привел его в себя. Остаток боя прошел как в тумане. Скайуокер автоматически командовал, вытаскивал клонов из завалов, крушил напирающих дроидов.
В тот день даже Рекс смотрел дружелюбнее, и Кикс не приставал со шприцами наперевес.
Операция прошла успешно, Скайуокера с легионом переместили на следующий участок фронта, к Ки-Ади-Мунди. Они летели в другой сектор, а Энакин угрюмо сидел в каюте, нахохлившись, постоянно теребя и перебирая косичку. Он пробегал пальцами по туго сплетенным прядям, касался бусинок, отмечающих его достижения: механика, пилотирование, навигация, фехтование... С какой гордостью Оби-Ван нанизывал каждую!
Энакин тогда буквально купался в том особом тепле, которое было присуще только его мастеру, потерянному по собственной дурости.
Иногда Энакин пытался вспомнить, какого цвета бусинки украшали длинную косу Оби-Вана. Белая - символ начавшегося обучения. Пилотирование - как ни странно. Механика... Неожиданно вспомнилось, что именно Кеноби чинил полетевший гипердрайв. И... Там были еще бусины, но вот какие? К сожалению, в памяти мало что сохранилось.
Редкие отчеты в Совет позволяли увидеть, что Оби-Ван жив и еще не загнал себя в могилу постоянным стрессом, работой и стремлением к совершенству, но и только.
Говорить им пока что было не о чем - как отлично понимал Скайуокер, слишком уж нейтральным становилось лицо Кеноби при виде бывшего падавана. Йода, тот вообще молчал, и рыцарь поразился, насколько сдал гранд-магистр.
И его можно было понять: из родословной Йоды остались только двое: сам старик, и Оби-Ван.
Да, Дуку и Скайуокер живы... Но они оба отказались быть частью последней линии преемственности, основанной магистром.
Иногда Энакину даже хотелось, чтобы Йода ворчал, как прежде, кряхтел и лупил по голеням своей палкой, чтобы Кеноби вздыхал и закатывал глаза. Сила! Да даже чтобы Винду наорал, грозя всеми карами, какие мог придумать.
Он годами жаловался на пристрастность и особое к себе отношение, а став как все - тут же захотел вновь быть особенным. Для Совета, для Падме... Для Оби-Вана. Особенно для последнего.
Однако все не так просто. Скайуокер прошерстил архивы, даже пару раз крайне обтекаемо поговорил с обычными людьми - теми, кого он никогда больше не увидит, - и так и не смог найти ответа на занимающий все мысли вопрос: как исправить случившееся.
Ведь простым 'извините' не отделаешься. Не тот вариант.
В полном отчаянии Энакин почти решился принести публичные извинения - Ритуал Раскаяния, но даже обдумывая этот шаг, рыцарь прекрасно понимал, что ничего не добьется. Ну встанет он на колени посреди Храма. Ну громко и с выражением попросит прощения... Ну побьется лбом об узорчатый каменный пол.
И что?
Да, Оби-Ван его простит. Вслух. Но и все. Энакин отлично помнил отношение Кеноби к публичности - знаменитый дипломат и переговорщик терпеть не мог выставлять личное напоказ. После этого спектакля Скайуокер сможет только развернуться и свалить обратно на Татуин - Оби-Ван никогда больше не станет с ним общаться. Для него это будет позором. Несмываемым.
Поэтому самый простой, легкий и глупый вариант действий, идеально подходящий Энакину, пришлось отбросить в сторону и забыть. Он должен показать, что изменился, что больше не ребенок. Надо действовать взвешенно и наверняка.
Вот только как?
Голова шла кругом, а тут еще и кошмары начались. Падме умирала, и Энакин просыпался в поту, закусывая одеяло, чтобы не перебудить своими воплями весь крейсер.
Возвращение на Корусант воспринялось как ответ на молитвы о помощи. Скайуокер плюнул на все, и первым делом навестил жену - здоровую и бодрую, правда, немного замученную очередным творящимся в Сенате дурдомом. Она рассказывала о том, что канцлер прибирает власть к рукам так, словно решил умереть на посту, оставив после себя развалины демократии и Республики, а Энакин не знал, за что хвататься - от отчаяния и непонимания происходящего у него опускались руки.
Отчет был воспринят благосклонно, Винду даже расщедрился на скупую улыбку, а Скайуокера поразил висящий на поясе голографического Кеноби сейбер очень древнего вида: рукоять практически копировала эфесы вибромечей. Да и сам Оби-Ван выглядел изможденным, но одновременно светящимся внутренним светом - словно совершил что-то такое, что давно хотел.
Мельница слухов в Храме работала безупречно, и первое, что Скайуокер узнал, наведавшись в столовую - что мастер Кеноби прикончил двух ситхов: Мола, каким-то неведомым способом вновь выкопавшегося из могилы, и его не менее сумасшедшего брата.
И произошло это на Мандалоре.
Внутри вновь зашевелился червячок чего-то похожего на ревность. Оказывается, мастер решил навестить свою давнюю возлюбленную... Хотя раньше постоянно долбал лекциями о привязанностях. Однако темные мысли были привычно отброшены. Хватит ныть, надо думать о своей проблеме, но сделать это было неимоверно тяжело: перед глазами стояло лицо умирающей жены, а ладони жгли бусинки косички. Падме уверяла, что это все просто кошмары, вызванные войной, что она совершенно здорова, что у нее есть охрана, что все будет хорошо, но вновь погрузившийся в трясину отчаяния рыцарь не знал, что и делать. И обратиться за помощью было не к кому - все немногочисленные друзья или находятся неизвестно где, или погибли, а мастер... Он теперь недосягаем.